– Ну, поскольку у всего есть конец, чего ж не бросить его в топку?
– От этого люди погибнут.
– Люди гибли из-за тебя.
– Ничего они не гибли! – негодующе лопочет Джулиан.
– Джулиан. Еще как гибли.
Он выпрямляется, машет руками, колени его трещат.
– Я никогда не хотел ничего этого! Это ты меня туда втянула. Это ты меня сюда привезла!
– И тебе был выгоден каждый шаг на этом пути.
– Выгода! – фыркает Джулиан. – Чья бы корова мычала. Я этим, знаешь, наслаждаюсь, всей этой фигней с «демократизацией времени». Очень благородно. Каков вообще ценник у этих «люксовых изданий»?
Ориана мрачно взирает на него.
– Они смогут финансово поддерживать восстание еще столетие.
– Ты дочь своего отчима.
– Мы взвесили всю стоимость. Сопутствующий ущерб, конечно, неизбежен, как был он, когда мы начали распространять Б еще на востоке. Но какой у нас выбор? Взгляни на меня, Джулиан. Взгляни на нас.
Джулиан подавляет в себе позыв украдкой бросить взгляд в зеркало над раковиной. Ему незачем. Он знает, к чему она клонит.
Ориана упирается одной рукой в туалетный столик, чтобы не упасть. Сюда она приехала читать ему нотацию, но теперь осознаёт, что на самом деле ей хочется, чтобы он понял.
– Я всю свою жизнь пыталась мягко изменить умы людей. Пыталась слегка подтолкнуть их в нужную сторону. Пыталась покачнуть общественное мнение. Пробовала применять внушение, вдохновение и возбуждение. Пыталась взывать к их вкусу и всему лучшему в их натуре. Я старалась говорить на их языке. Старалась держать их за руку, пока до них не дойдет. Пыталась, и пыталась, и пыталась, и пыталась. Но ничего не вышло. Вообще ничего. Я устала ждать того, чтобы выстроились все переменные. Отбросить их все – и что останется? – Она тычет пальцем в сторону ванны. – Вот что. Простое и чистое. Химия и коммерция. Ты не против, если я сяду?
Джулиан сбрасывает с табурета стопку затхлых полотенец, и Ориана устраивается, стараясь отдышаться. У нее остеоартроз бедра, но на физиотерапию она не ходила.
– Извини, – произносит она. – К тебе было долго добираться.
Джулиан снова садится на край ванны. Ориана чувствует, как он за нею наблюдает.
– Давай-давай, – говорит она, совершенно выдохшись. – Думай обо мне что угодно. Я пробовала все другие варианты, Жюль. Честно пробовала. Думала, мы туда сможем добраться мягко. Но мягкие пути занимают слишком много времени.
Джулиан вспоминает Ориану в розовом саду у ипподрома. Помнит, как она курила на том «честерфилде» в церкви. Помнит, как ложечкой обнимал ее в багажнике той машины, пока они слепо неслись к меридиану. Сказали б Джулиану, что в том багажнике он и умер, а все, что случилось после, – это просто синапсы у него в мозгу искрят, да всё мимо, эдакий тревожный чемоданчик смертного сна, завитое нейрохимическое прощание, – он бы вам и поверил. Может, ему б даже полегчало.
– Вот как не даешь миру податься вспять, – произносит Ориана, мучительно сглатывая. – Принуждаешь его двигаться вперед.
– Но не весь же мир, – говорит Джулиан. – Не ФРВА. Там они нипочем не станут продавать альбом Аша. А кроме того, ты же сама сказала – людям, поклонникам, он им тогда был не нужен. Представить себе не могу, что они его теперь захотят.
– Нет, ты прав, – уступает Ориана. – Для этого мы использовали твой.
Она нагибается и вытаскивает из алюминиевого ящичка еще одну пластинку – двенадцать на двенадцать дюймов черно-белого картона с фотографией Джулиана: молодой, он стоит у солевых отвалов, в колено неловко уперта гитара, щурится на солнце. Тот снимок, который сделала Ориана. На оригинале оформления названия не было, но на том конверте, который она сейчас держит в руках, – наклейка из фольги в верхнем углу. Толстыми черными буквами она гласит: «МАНИФЕСТ МУД*ЗВОНА».
– Ей нужно было настоящее название, – поясняет Ориана. – «Цзяньхун-Уотерфорд-Кумар-Кармайкл-Спраус» выступили с несколькими предложениями, но вот это была старая Ситина шутка, и оно зацепилось.
Джулиан смешался. Ему хочется принять пластинку из рук Орианы и всю ее осмотреть, как священный текст, но его отвращает золотая наклейка и ехидные слова на ней.
– И дома люди это покупают? – спрашивает он.
– Заглатывают с потрохами, – отвечает Ориана. – Она пресная. Аполитичная. Бессодержательная. Напрочь беззубая – и совершенно не подлежащая зачистке. На самом деле скоро станет платиновой. Спасибо, Жюль. Это было самое оно. Вот тебе еще один чек.
Джулиан полуослеплен слезами и катарактой. Он не обращает внимания на растущую стопку Орианиных чеков и растущее количество нолей. Он тянется к пластинке – к своей пластинке.
– Она правда нравится дома? – спрашивает он, бережно вынимая винил из конверта.
Ориана вздыхает. Решает ему это позволить.
– Правда нравится.
Джулиан приподнимает пластинку и поворачивает ее к свету под углом. Та поблескивает тем же отчетливым многоцветьем. Погребенные грядущие в черных радугах.
Джулиан прижимает рукав халата к глазам и плачет. Плачет он по Ашу, по своей прежней группе, по старым друзьям, старому дому – но главное, плачет он по самому себе, по своей потопленной жизни и сломленному телу, по замыслам, что были у него, а их никто никогда не слышал или не желал слышать, по тем песням, какие он так никогда и не записал, по тем прощаньям, какие у него так и не случились. Он плачет из-за того неощутимого переключения в жизни, когда перестаешь воображать то, что может быть, и начинаешь отпевать то, чего никогда не было.
– Ты был один все это время? – наконец спрашивает Ориана.
У Джулиана кружится голова, и его мутит. Пластинку он кладет на раковину, затем тянется к поручню для полотенец, руки тряско шарят, а он держится, вовсе не блистательно усаживаясь на испакощенные плитки пола.
– На самом деле – не знаю. Я просто сигаю. Вижу всякое. Кое-где бываю. Встречаюсь с людьми. А потом выламываюсь обратно и никогда на самом деле не делаю ничего из виденного и ни с кем из тех людей не встречаюсь. Поэтому я, наверное, ничего этого никогда и не делал. Но они – по-прежнему где-то там, эти… жизни, – говорит Джулиан так, словно мог бы чуть ли не поймать одну из них в кулак. – Целые бытия, парят совсем рядом, но не ухватишь. Я их видел, я проходил сквозь них, но вечно так и не знаю, настоящие они или нет.
– Гораздо больше жизней ты не прожил, чем прожил, – говорит Ориана.
У Джулиана возникает внезапное предчувствие, что она сейчас нагнется и возьмет его за руку. Затем она так и поступает. Может,