– О, – произносит он, и поношенное лицо его раскалывает улыбка.
– Привет, Чарли, – отвечает Ориана, и они обнимаются.
Затем Ориана поворачивается к Джулиану и представляет ему этого человека так:
– Жюль. Мне бы хотелось познакомить тебя с Чарли Тоталом.
Мужчина делает шаг совсем близко и протягивает руку.
– Приятно познакомиться с вами, Джулиан.
Джулиан пожимает руку Чарли Тоталу. Пальцы у него костлявы, но кожа мягкая.
– Здрасьте, – произносит Джулиан. – Ориана говорит, вы пытаетесь свергнуть правительство.
Чарли смаргивает – и прямо-таки взвывает от хохота.
– Так и сказала? – Он поворачивается и показывает на Ориану, та лукаво улыбается в ответ. – Нахальная девица. Что вы обо мне должны были подумать! Но она не так уж и не права. Нет, она совсем не неправа. Прошу садиться.
Джулиан откидывает сиденье одного кресла и обмякает в его плюшевости. На спинке кресла перед ним – табличка: «ДЛЯ К, ОТ Ц. MI AMOR».
– Это раньше был кинотеатр? – спрашивает Джулиан, тщась завязать светскую беседу.
– Верно, – отвечает Чарли Тотал, опираясь на другой ряд кресел. – И очень хороший – в свое время. Разное показывал. Французскую новую волну. Немецкий экспрессионизм. Постыдные наслаждения тоже: эротические триллеры, языческие хорроры. Много австралийцев, когда они еще что-то соображали. Знаете, я всегда считал, что слово ретро – слишком уж бодрое. Но все же ретроспектива, от чего, разумеется, и сокращается слово ретро, – чересчур напыщенное. Когда оглядываемся на то, чем были раньше, нам хочется, сдается мне, чтобы в переживании этом у нас было понемногу и того и другого. А вы б так не хотели? И приторно, и солоно. Сладко и кисло. Щепоть хорошего с плохим. Как в тех местах, где раньше можно было взять оба сорта попкорна в одно ведерко. Иногда бывает нужна ложечка сахара, чтобы лекарство лучше проскочило внутрь, разве нет?
– Смотря что за лекарство, – говорит Джулиан.
– Вы правы. – Чарли кивает, его серебристая борода мажет его по груди. – В конечном счете, это просто истории. Именно о них я и хотел с вами поговорить.
– О чем это?
– Об историях, – повторяет Чарли. – Мне бы хотелось, чтоб вы мне кое-какие рассказали.
Джулиан бросает взгляд на Ориану, которая топчется у двери, словно солдат по стойке «вольно».
Джулиан спрашивает, известно ли Чарли, что он музыкант. Играет на басу профессионально. На досуге – гитарист и автор текстов.
Чарли опускается в компьютерное кресло и тянется к вазочке с фисташками, которые затем берется раскалывать зубами.
– На самом деле суть не в этом.
Джулиан теряется, пожимает плечами.
– Тогда в чем же?
– Вам придется меня простить! – произносит Чарли, безошибочно улавливая досаду Джулиана. – Может показаться, что я несколько темню. В прошлой жизни я был актером, поэтому драма меня до сих пор не отпускает. – Он смеется, закидывает в рот горсть орешков, после чего продолжает: – Итак. Прошлое – сплошь истории. Какие-то правдивы, какие-то приукрашены. Но на исходе дня вся история человечества – это просто история, которую мы запомнили и передаем дальше. Не имеет значения, история ли это, рассказанная у костра или изложенная в стопке томов энциклопедии. А с учетом того, что так мы переживаем истории в собственном опыте, так же мы воображаем себе и будущее: как историю, которую нам лишь предстоит услышать. Как фильм, к которому мы только посмотрели трейлер. То есть покуда не настанет великий день и нам не выпадет пережить его самим. А до этого нам остается лишь заполнять пробелы теми немногими данными, какие у нас имеются. Несколько подсказок, хорошая наводка-другая, но в остальном… воображение. – Он откашливается. – Ориана говорит мне, у вас есть дар.
– Мой бас?
– Нет, – отвечает Чарли со смешком. – Хотя музыка у вас хороша! Не поймите меня превратно. Даже пусть ваше раннее мне нравилось больше.
– И вам, и всем остальным.
Чарли притопывает одним сапогом в каком-то странном ритме, мелодию к которому знает он один. Кажется, что он неугомонен, раскалывает орешки быстрее, чем способен их пережевать. Джулиану интересно, живет ли Чарли прямо здесь, в заброшенном кинотеатре, – сворачивается ли в бублик под консолью после долгого дня трудов и спит ли беспокойно до зари. А может, живет в здании наверху, загорает на крыше в окружении оранжевых зонтиков.
Чарли спрашивает у Джулиана:
– Насколько далеко вы вообще сигали?
Джулиан наконец-то начинает догонять. Смотрит на Ориану.
– Ты провезла меня контрабандой через весь город в разгар гражданской войны, чтобы меня тут допрашивали насчет моих наркотических привычек?
– Выслушай его, Жюль.
– Вы можете мне ответить, Джулиан? – спрашивает Чарли. – Можете сказать мне, насколько далеко?
Джулиан вздыхает, чуть нарочито, потому что, сказать правду, глубоко внутри сам этим несколько гордится.
– Когда я впервые ширнулся Б, это случилось в самолете по пути домой, и я сиганул на три дня. За лето, пока мы писали новый альбом, думаю, самое дальнее было… на неделю? Десять дней? Мне это в самом деле тогда было нужно. Но я стал себя чувствовать как-то… резиново. Как будто провожу там слишком много времени. И я срезал себе дозу. Стал применять только пробники, которые нам давала Ориана, перешел на микродозы, поэтому сигал я чаще, но видел при этом меньше – на полдня, может, от силы на день.
Чарли Тотал жует, затем выплевывает скорлупку от фисташки на пол.
– Умница. Сообразил. Такой самоконтроль достоин восхищения. Но мне бы хотелось вот чего… – великодушный жест в сторону Орианы, – …нам бы хотелось вот чего: чтоб вы взяли этот свой самоконтроль и вышвырнули его в окно.
– Что?
– Мы хотим посмотреть, как далеко вы зайдете, юноша! Чем дальше зайдете, тем полезнее окажетесь.
Джулиан не знает, что это значит. Знает он только, что ему не понравилось внезапное понижение голоса Чарли Тотала, когда он произнес слово «полезнее».
– Ориана вам сказала, что я тот человек, который пытается свергнуть правительство, – произносит Чарли, а голова его увенчана батареей мониторов, заливающим белым светом зал, – но я – один из многих. Нас целая национальная сеть. Мужчины и женщины, совсем как я и Ориана, и – со временем – как вы. Это люди, которые делают что могут. Восстание, сопротивление, называйте нас как хотите. Мы тот свет, который пробивается наружу всякий раз, когда возникает трещина, – а когда трещину они заклеивают, мы проделываем другую где-то еще. Мы – канализация под выгребной ямой, понимаете? Мы рычаг, который ждет, чтобы на