Они приехали еще в один городок. Все здания с левой стороны улицы были снесены подчистую, а вот на правой дома необъяснимо оставались совершенно нетронуты. В конце улицы был мост, только что взорванный в хлам каким-то отступающим взводом, в ревущей реке внизу десятитонными кусками головоломки громоздились плиты разломанного битума. Один берег с другим условно соединял лишь стальной висячий настил моста, выгнутый и искореженный, как старое дерево. На краю стояла небольшая толпа озабоченных путешественников, взвешивая свои варианты. До следующего исправного моста было двадцать миль ниже по реке, и его уже захватили солдаты неприятеля. Договорились, что женщины и дети попробуют наутро перейти на другую сторону пешком.
Мужчина в инвалидном кресле сказал, что пристанище можно найти в школьном спортзале. Олена, Карина и Ольга нашли себе местечко в углу. Поели немного консервов с ломтем хлеба и развернули спальники, которые Егор купил годом раньше, воображая, что скоро, возможно, будет учить дочь ставить палатку, разжигать костер и заниматься другими полезными для здоровья делами под открытым небом. Ольга что-то напевала себе под нос. Карина ничего не говорила – только смотрела не отрываясь в белые окна спортзала. Лото тяжко свернулся у Олены на коленях. Та гладила пса по голове и шептала ему на ухо. Подняв же взгляд, заметила, что мать смотрит на Лото и губы у нее подергиваются в уголках.
* * *
Той ночью Олене снилось, что она с отцом в походе, но не может поднять топор, который они взяли с собой рубить дрова. Отец сокрушенно качал головой, говоря, что без костра они околеют до смерти. И тут Олена проснулась на полу спортзала, дрожа от холода. Остаточно тепло было только ее коленям, где лежал Лото, когда она засыпала. Теперь его там не было. Материн спальник валялся расстегнутый и пустой.
Натянув зимние сапоги и самую теплую куртку, Олена тихонько протопала по проходам между самодельными биваками, шепотом зовя своего пса. И тут из-за закрытой боковой двери донеслись звуки чего-то вроде спора. Голос Карины повторял:
– Иди. Вали отсюда. Пшел. Дурак.
Олена открыла эту дверь и увидела мать: та в одних трениках и майке стояла босиком на свежевыпавшем снегу. Перед нею сидел Лото – голова набок, язык дурацки вывален из пасти, пыхтит громадными клубами в морозном воздухе. Олена решила, что Лото на снегу под бледной луной очень красив. Подумала: если б не пятна, его бы вообще не было видно.
Карина твердила:
– Иди, мальчик. Убирайся отсюда. – Она показывала через пустое поле на смутно видневшуюся буковую рощу, тянувшуюся вдоль реки. Лото рьяно переступил на месте и снова посмотрел на Карину тем же взглядом, полным обожания.
Олена шагнула вперед, и ее мать повернулась.
– Ступай внутрь, – велела она.
Лото счастливо тявкнул, а хвост его тяп-тяп-тяпал по снегу.
– Иди, Лото! – скомандовала Карина. Пес кратко подпрыгнул, поскакал на месте, затем припал на все четыре лапы, готовый играть дальше. – Вот же дурак. А ну пшел вон!
Олена кинулась было к Лото, зовя его по имени, но Карина сгребла ее в охапку со словами:
– Прости меня, солнышко. Лото с нами идти нельзя. Ему придется остаться тут.
Лото счастливо заворчал, катаясь в белой трухе, а в его больших остекленевших глазах отражался круг луны.
– О нем кто-нибудь позаботится, – сказала Карина.
– Я о нем позабочусь, – ответила Олена.
– Нет, – сказала Карина. – Уже нет. Нам придется заботиться только о себе.
Лото потрусил было за ними. Карина закричала:
– Сидеть! – Пес сел на задние лапы и стал ждать. После этого Карина внесла Олену в спортзал и захлопнула за собой дверь.
Олена заплакала, начала колотить мать кулачками по лицу. Карина крепко прижимала ее к себе. Снаружи по цементу простучали когти, затем в дверь стали царапаться. Лото залаял – пронзительно, смятенно.
Олена вопила так громко, что начали просыпаться люди, ворочаться в своих спальниках и включать фонарики. Карина смущенно огляделась, закрыла рот дочери твердой рукой.
– У него все будет хорошо, – сказала она. – Его кто-нибудь подберет. Кто-нибудь станет любить его так же сильно, как ты.
«Это невозможно», – подумала Олена.
Лото немелодично гавкал, как он это делал обычно, бегая трусцой у боковой двери, царапая стены. Лаял он, должно быть, минут пять без перерыва. Потом охрип и заскулил. Олена орала в Каринину ладонь:
– Лото, я тут. Лото, я тебя люблю.
Тем вечером Олена засыпала с Лото, навалившимся ей на колени. Теперь же она знала, что тепло ей больше никогда в жизни не будет. Царапаться в дверь прекратили, повисла минутная тишина. Затем донесся шелест мягких когтистых лап по цементным ступенькам и в снег, который все хрустел и хрустел, пока не поглотил вообще весь звук.
Наутро Олена искала повсюду – во всех раздевалках спортзала и во всех развалинах на левой стороне улицы. Она держалась за материну руку, когда они на цыпочках, как канатоходцы, шли по железным фермам взорванного моста, и несла лишь свой рюкзачок и одну лишнюю куртку. Будь она только чуточку постарше да чуточку покрупнее – будь только Лото немного младше и мельче, – она бы понесла его с собой над ледяными водами. Она б несла его на себе всю дорогу.
* * *
На железнодорожных вокзалах по всей Европе Олену и ее мать встречали жалостливые взгляды людей, сгрудившихся у заграждений с картонками в руках, на которых значилось, сколько у них свободных комнат и сколько людей они готовы взять к себе на постой. Длинноволосые студенты-художники в Вене, очкастые айтишники в Берлине, парижские матери семейств с жемчугами на шее. Ольгу к себе принял пекарь и его семья в шестнадцатом аррондисмане, а Олене и Карине выделили по комнатенке в глубине цветочной лавки в Белльвилле, где они спали на узеньких койках и каждое утро просыпались от запаха горячего кофе и свежесрезанных тюльпанов. У цветочницы, женщины чуть за пятьдесят, были наливные розовые щеки и