Джулиан прыгает по сцене, играя пулеметные арпеджио «Хьюго Валентайна». Садится на табурет и мрачно мурлычет призыв-и-отклик припева «Бескрайнего зеленого нигде». Из-за отсутствия ударной установки и струнных кульминационный отрезок «Тупика» он воет без сопровождения. Джулиан никогда не узнает, что аудитория в зале – целиком подсадная, в большинстве своем – солдаты-повстанцы, отозванные с действительной службы, кому в явном виде приказали вытерпеть весь концерт до конца.
* * *
Джулиан потом сидит один в гримерке. Рабочий сцены сдирает с двери его ламинированное имя, не сообразив, что он еще внутри.
– Извините, – буркают они.
Ориана оставила Джулиану бутылку шампанского, но никто не удосужился поставить ее в холодильник, поэтому она комнатной температуры, а стекло ее темно и гладко, хотя на нем должна быть роса.
– Сам все это пить собираешься?
Джулиан поднимает голову. В коридоре стоит Шкура – долговязый вампир, дожидающийся приглашения.
– Шкура! – Вскочив со стула, Джулиан кидается к своему прежнему директору, обхватывает руками его туловище, чувствуя, как в ответ руки Шкуры обнимают и его.
– Привет, корешок. – Шкура хлопает его по спине. – Поздравляю с концертом.
– Спасибо! – Джулиан расчувствовался. – Ты как? Что ты… ты выбрался!
– Некоторые из нас – да. Другими словами, э-э, некоторые выбрались, некоторые нет. Но батюшки-светы, как же приятно тебя видеть!
Джулиан заводит Шкуру в гримерку, сгребает свою потную одежду со свободного стула. Шкура садится.
– Ты что, загорел? – спрашивает Джулиан чуточку прямолинейно.
Шкура смеется.
– Наверное, да. Вернее, очень сильно обгорел на солнце, что через день-два может сойти за загар.
– Но выглядишь ты хорошо.
– Спасибо, Джулиан. У меня дела хорошо.
Между ними повисает заметное, однако не неприятное молчание, пока Джулиан не вспоминает про шампанское.
– Прости – ты правда хотел?
– Да я пошутил, – отвечает Шкура, выставляя ладонь. – По-прежнему это не для меня.
– Конечно. Извини.
– Нормально.
Молчание возвращается – все еще заметное, чуточку менее приятное.
– Так ты, значит, теперь сам себе оркестр, – говорит Шкура. – Ну и ну!
Джулиан скромно жмет плечами. Он вспоминает, когда видел Шкуру в последний раз. Почти год назад это было, в трюме под сценой мюзик-холла «Стойкость» – сразу после того, как мертвое тело Аша рухнуло на пол.
– Так что ты тут делаешь? – спрашивает Джулиан.
– Я тут по работе, вообще-то…
– Нет, я в смысле – что ты делаешь здесь? – Джулиан обводит рукой всю территорию ЗРА.
Взгляд Шкуры опускается к полу. Двумя пальцами он проводит себе по лбу, как бы вытирая его, затем складывает руки на коленях.
– Трудное было время после того, как ты уехал.
Джулиана уже подмывает перебить и поправить его – очень недвусмысленно дать понять, что сам он не хотел никуда уезжать, – но возможно и то, что Шкура не один месяц оттачивал свой пересказ минувших событий. Поэтому Джулиан просто слушает.
– Аш, ну… Аш не выкарабкался, как ты уже, наверное, догадался. Был большой кавардак. Нас долго продержали в заключении. Мы с Данте отделались предупреждением. А вот Тэмми – ну, на Тэмми у них много чего было. Оказывается, я не знал и половины того, что вы, ребятки, там замышляли. Поэтому Тэмми услали.
– Тэмми… – Сердце у Джулиана падает. Он воображает свою боевую подругу – голова обрита, под жгучим солнцем Брокен-Хилла высыпали веснушки.
– Да нет, это ничего! – говорит Шкура. – Она сбежала.
– Она… что?
Шкура хмыкает, качая головой.
– Сдриснула вместе с несколькими другими и три месяца провела в бегах, скрывалась в пустыне, пока некоторые, э-э, некоторые их друзья за ними не приехали. Теперь она где-то под Таунзвиллом со своими братьями. Очевидно – самая разыскиваемая женщина в Восточной Австралии.
Джулиан удовлетворенно вздыхает: такой ярлык кажется уместным. Конечно же, Тэмми будет первой личностью в истории ФРВА, которой действительно удастся сбежать из трудового лагеря и выжить, чтобы об этом рассказать. Ему хочется сесть с нею, в руках – по свежей пинте, и выслушать все в подробностях. Но и просто знать, что она в безопасности, уже довольно.
– Если она сбежала, – размышляет вслух Джулиан, – то как насчет Пони? Уэсли?
Шкура разводит руками, пустыми ладонями вверх.
– Боюсь, ничего.
Джулиан кивает. Желаемое за действительное.
– Как бы там ни было, – продолжает Шкура, – мы с Данте снова добрались до Мельбурна вместе с учеными.
– Срань святая, там же еще ученые. Я совсем забыл.
– Приветы передают. С некоторой помощью от лейбла нам удалось посадить Минни на обратный рейс в Окленд. Эйбел, поверишь ли, решил остаться в Мельбурне. Он, похоже, как-то очень проникся к ФРВА.
– Да ты шутишь.
– Увы, нет. Он уже вписался в штат государственного университета, преподает физику. Ну или то, что там сходит за физику. Сказал, что общая нехватка критического мышления у студенчества и его общая податливость, вообще-то, полностью его устраивают.
Джулиан фыркает от легкого удивления – и потом больше никогда в жизни не думает об Эйбеле Финнигане.
– А как Эдвина?
– Она здесь, со мной, – отвечает Шкура.
– Прямо тут?
– Ну, здесь, в Перте. Сегодня прийти не смогла, к сожалению. Она, э-э, заканчивает вещи складывать.
Джулиана больше, чем он полагал, разочаровывает то, что Эдвина пропустила его сольный концерт.
– Вещи складывает – она что, тоже едет домой?
Шкура ерзает на сиденье, потом опять вытирает лоб – на сей раз полной пятерней.
– Да. И я еду с ней, – неуверенно отвечает он. – Утром мы летим в Европу.
– В Европу, – повторяет Джулиан.
Шкура кивает.
– Постой. Так вы с Эдвиной?..
Шкура был готов к такому вопросу и воздевает ладонь, как будто отказывается от добавки шампанского.
– Нет-нет, ничего подобного. Мне это льстит, но нет. Мне достаточно повезло с тем, что я могу называть Эдвину Аббакар одной из моих новейших и ближайших подруг. Вот и все. – Пяткой он постукивает по ножке своего стула. – Говорят, почти невозможно завести новых друзей после сорока. Но нипочем же не угадаешь, а? – Шкура оглядывает грим-уборную, вдруг как бы оценивая ее, словно решает, что здесь купить. – Такого просто никогда не знаешь.
– А в Европе что? – спрашивает Джулиан.
Взгляд Шкуры снова быстро возвращается к Джулиану.
– Галереи, – уверенно отвечает он. – Концерты. Рестораны. Развалины. Умирающие языки и древние колизеи. Глубокая история. Опера. Музыка и замыслы. Мне всего этого не хватало.
– Значит, возвращаешься?
Шкура улыбается.
– Типа того. Всю свою жизнь я чморил себя за то, что дилетант. А теперь мне бы хотелось позволить себе вместо этого стать почитателем.