– Я же сказал, что в этом есть деньги.
Сита опять его бьет – другой рукой по другой щеке. Джулиан отпрядывает, вздев руки в позе немощного боксера в обороне, в ушах у него звенит.
– ЭТА МУЗЫКА – ГОВНО! – воет Сита, и голос у нее хрупок, звучит он как что-то среднее между смешком и воплем. – Даже если б у нас было время – или ресурсы, – все равно ЭТА МУЗЫКА ГОВНО!
Джулиан скрещивает руки на груди, стараясь держаться вызывающе.
– Где Ориана? Я хочу поговорить с Орианой.
Сита смеется, собирая с кухонной стойки разбросанное по ней – какие-то разрозненные документы, карты, что-то секретное.
– Ориану ты больше не увидишь.
Такая мысль Джулиану в голову не приходила.
– Меня это не устраивает, – запинчиво произносит он. – Мне нужно с ней поговорить.
– Ей некогда, – отвечает Сита. – Она подтирает за тобой. А потом ей будет не до тебя, потому что она начнет все сначала.
– Мы тут говорим о судьбе нации, а она даже не удостоит меня личной встречи?
– Ты еще не понял? – рявкает Сита, хватая Джулиана за рубашку и подтаскивая так близко к себе, что на него веет кофе и никотином у нее изо рта, – так близко, что он видит лопнувшие сосуды у нее во влажных, налитых кровью глазах. – Сегодня ты разбил ей сердце. Вторично.
– Так а что с… – Джулиан задумывается, как бы половчее спросить. – Что с инспектором Рохасом?
Сита резко разжимает хватку – руки ее внезапно раскрываются, словно она только что поняла: в пакете с обедом, который она держала, полно червей.
– Это Ориане решать, – отвечает она. – Если по мне, так мы и без того слишком много времени на тебя потратили. – И она идет к двери.
– Мне же нужно ее когда-то увидеть! – кричит Джулиан, следуя за нею. – В смысле, что мне теперь делать?
Сита поворачивается к Джулиану – ее терпение сточилось до огрызка.
– Запиши еще один альбом. Повидай мир. Напиши воспоминания. Ни на что мне так не насрать, как на это. К нам оно не имеет никакого отношения.
– Сита, постойте. Это же безумие…
– Ты отрезанный ломоть, Джулиан. Наши дела закончены. Больше никакого пиара. Никаких телохранителей. Здесь можешь оставаться, сколько захочешь. Но сам по себе.
Желудок у Джулиана рушится вниз, как будто он снова в вертолете.
– Так же нельзя, – заикается он. – Я тут умру.
– Постарайся не умереть, наверное, – щедро дозволяет Сита, пинком распахивая переднюю дверь и шагая к поджидающему ее внедорожнику.
– Херня это! – вопит Джулиан, выбегая за нею туда, где по нему лупят ветер и жара.
– Успехов, Джулиан, – произносит Сита. – И от всего сердца – чтоб тебе провалиться.
26
Ориана пропала, дружков ее тут больше не осталось – и без еженедельных поездок в студию «ХроноВахты» или подслушанных новостей о повстанческом движении дома на востоке Джулиану казалось, что и само время для него тоже исчезло. Часы с радиоприемником у кровати сдохли, а аккумулятор в гараже то включался, то выключался, и потому цифровые часы на духовке и микроволновке постоянно переустанавливались. Смартфоном Джулиан так и не обзавелся, телевидение не подключал и в свое время попросил, чтоб оборвали выход дома в «ВольноСеть». Настенный календарь он изрезал на карты для солитера. Свои наручные часы он обменял на ящик манго в придорожном фруктовом ларьке. Одно съел, уснул, а наутро обнаружил, что остальные расцвели плесенью цвета барвинков.
Секунд, минут или часов у Джулиана больше не осталось. Не осталось дней, недель или месяцев. А были у Джулиана только солнце и луна, день и ночь, короткие дни и длинные дни. У него были перемены температуры и переключения ветра – такие времена, когда тот задувал с моря, переполненный острой солью, а в другие нес с собой асфальтовую пыль из его тупика через тысячи километров, лежавшие между ним и Мадагаскаром.
Еще у Джулиана было собственное тело – оно менялось, обызвествлялось, сдувалось. Тление создавало собственную разновидность времени. Он сбрил бороду и выкрасил себе волосы, чтобы его не узнали, когда он стопом ездит в Карнарвон, но примерно знал, через сколько у него опять отрастут корни волос и борода. Немного погодя он вообще бросил эту уловку: и лицо, и тело у него изменились настолько, что сама собой отпала опасность того, что его остановят и попросят автограф, или сняться вместе, или об импровизированном предсказании. Он чувствовал, как стопы у него отекают, колени хрустят, как обвисает подбородок и болят зубы. Из ушей и носа у него росли волосы. Мягкие бородавки росли там, где их было не достать. Карманы жира на бедрах выпирали, хотя икры и предплечья ссыхались от недоедания.
Время от времени он получал письма на адрес склада в Сидз-Блаффе: его приглашали выступить на свадьбах, днях рождения, бат-мицвах, просили сказать о будущем что-нибудь многообещающее, поделиться добрым знаком для счастливой пары или определить, мальчик или девочка. Ни на одно из таких он никогда не отвечал. Никакими добрыми знаками поделиться он больше не мог, а приличной одежды, в какой не стыдно показаться на людях, уже не осталось.
У него, правда, сохранилось сколько-то личных клиентов – знаменитостей, банкиров и профессиональных преступников, – которые не прочь были закрыть глаза на его последнее несбывшееся пророчество в «ХроноВахте». Они проделывали весь путь до Кювье-Хайтс и сидели подле Джулиана, пока он отмокал в ванне, перескакивая вперед и выламываясь обратно, и рассказывая им правду о том, что видел. Ему они оставляли подношения в виде консервов, бумаги и карандашей, спичек и свечей, новых сандалий. И неизменно – добавку Б, которое в ЗРА было таким же неуловимым товаром, как и во всем остальном мире. Без неистощимых Орианиных поставок Джулиан говорил клиентам, что это ему необходимо более всего – больше банок спагетти, книжек-раскрасок или настольных игр. Он копил литры и литры вещества, а когда клиенты навещали его снова, просил у них еще. Время от времени они ненавязчиво предлагали Джулиану съездить с ними в город за новой одеждой, подстричься или к врачу – спрашивали, не хочет ли он, чтобы они с кем-нибудь от его имени связались, – но он от всего отказывался. И они оставили его в покое, а со временем и вообще бросили приезжать. Знаменитости стали преступниками, банкиры – знаменитостями, а преступники завязали с преступным прошлым.
Когда Джулиан не ездил в городок торговаться за припасы, чтобы поддержать свой быстро разрушавшийся дом, не накрывал глаза тряпицей и не шептал клиентам свои пророчества, он пытался разведать, насколько далеко ему