— Я битый час просидела возле кафе, — говорю я в надежде, что Лукасу станет стыдно. — И если ты сейчас не объяснишь, почему меня избегаешь, тогда давай уже покончим со всем этим и забудем о том, что мы друзья.
Лукас застывает, и даже в неверном свете костра видно, как кровь приливает к его щекам. А я отчетливо понимаю, что лучшими друзьями нам уже никогда не быть.
— Просто… — говорит он, — …мне очень сложно… находиться рядом с тобой…
— Почему?
Он медлит с ответом. Приглаживает волосы набок, трет глаза, поправляет воротник, чешет колено. А потом начинает смеяться.
— Ты такая забавная, Виктория. — Он качает головой. — Ужасно забавная.
У меня возникает жгучее желание врезать ему по лицу. Но вместо этого я срываюсь в истерику.
— Да бога ради! О чем ты вообще? — Я кричу, но за шумом толпы меня почти не слышно. — С ума сошел? Я не понимаю, почему ты мне это говоришь. Не понимаю, с чего ты решил снова стать лучшими друзьями, а теперь даже в глаза мне не смотришь, не понимаю, почему ты говоришь то, что говоришь, делаешь то, что делаешь, и меня это убивает! Потому что я точно так же не понимаю ничего о себе, или о Майкле, или о Бекки, или о моем брате, или вообще о ком-либо на этой сраной планете. Если ты втайне ненавидишь меня или что-то еще, так ты скажи! Я всего лишь прошу тебя прямо ответить на один простой вопрос. Одно слово, одно предложение, и в моей голове хоть что-то встанет на свои места, но НЕТ. Тебе же наплевать, да? Тебе НАСРАТЬ на мои чувства и вообще на чьи-либо. Ты такой же, как все.
— Ты ошибаешься, — бормочет Лукас. — Ты оши…
— У всех же такие серьезные проблемы. — Я трясу головой, вцепившись в нее обеими руками. И безо всякой на то причины начинаю говорить надменно: — Даже у тебя. Даже у идеального, невинного Лукаса есть проблемы.
Он таращится на меня с выражением испуганного замешательства, и я прыскаю со смеху — настолько уморительно он выглядит.
— Нет, ну правда, у всех, кого я знаю, есть проблемы. Как будто в мире вообще не осталось счастливых людей. Ничего не получается так, как должно. Даже у тех, кто кажется идеальным. Взять, к примеру, моего брата! — Мои губы растягиваются в безумной ухмылке. — Моего милого младшего брата, такого чудесного, но есть один нюанс — он не любит еду, без шуток, он буквально не любит еду, или, не знаю, он ее любит. Любит до такой степени, что воспринимает, только когда она совершенна, понимаешь?
Я снова хватаю Лукаса за плечо, чтобы он точно понял.
— И однажды он настолько устал сам от себя, так сильно на себя разозлился, до такой степени возненавидел себя за любовь к еде, что решил, что будет лучше вообще без нее обойтись. — Я смеюсь до слез. — Но это же глупо! Потому что человеку нужно есть, иначе он умрет. И тогда мой брат Чарльз, Чарли, он… он подумал, что будет проще разобраться с этим раз и навсегда! Поэтому в прошлом году он… — Я хватаю себя за запястье и поднимаю руку. — Он начал себя резать. А потом подписал для меня открытку: так и так, ему очень жаль, он не хотел, чтобы так вышло. Но вышло именно так.
Я качаю головой и смеюсь, смеюсь, смеюсь. Знаю, я слегка преувеличила масштаб трагедии. На долю Чарли выпала одна ужасная ночь, а меня послушать, так все было гораздо хуже и куда драматичнее. Но мой мозг продолжает превращать тучи в ураганы.
— И знаешь, почему мне хочется умереть? Потому что я с самого начала знала, к чему все идет, но ничего не сделала. Ничего никому не сказала, потому что решила, что мне только кажется.
Я чувствую, как по щекам бегут слезы.
— И знаешь, что самое смешное? На той открытке был нарисован торт!
Лукас молчит. Похоже, история про торт не кажется ему смешной, что довольно-таки странно. У него вырывается страдальческий стон, он поворачивается на девяносто градусов и уходит. Я вытираю слезы, достаю из кармана флаер и смотрю на него. Но со сцены снова гремит музыка, и я так замерзла, что мозг отказывается работать. Только снова и снова показывает мне ту проклятую открытку с чертовым тортиком.
Глава 9
— Виктория? Тори? Ты где? — кричит чей-то голос в трубке. — Где ты? С тобой все в порядке?
Я одиноко стою в стороне от толпы. Музыка стихла. Все ждут, когда начнется выступление следующей группы. Всё больше народу подтягивается к сцене, и я понимаю, что через пару минут меня снова сожмет давящая масса тел. Земля вся усыпана флаерами, и люди наконец стали их подбирать. Все происходит слишком быстро.
— Со мной все нормально, — отвечаю я. — Чарли, со мной все хорошо. Я просто стою на поле.
— Ладно. Я понял. Мы с Ником идем к машине. Ты тоже подходи.
Из трубки доносится шелест и треск — это Ник забирает у Чарли телефон:
— Тори. Послушай. Ты должна вернуться к машине прямо сейчас.
Но я едва его слышу.
Я едва слышу Ника, так как кое-что происходит.
На сцене установлен огромный экран. До сих пор на нем отображались абстрактные движущиеся фигуры и время от времени названия песен, которые исполняли группы.
Теперь же экран потемнел, и единственным источником света в толпе остались точки неоновых палочек. Меня толкают все ближе к сцене, словно людей вокруг влечет к ней неумолимая сила. Я разворачиваюсь, пытаюсь вырваться на свободу, а потом вижу парня, стоящего на противоположном берегу реки и равнодушно наблюдающего за мной.
Это Ник? Отсюда не разобрать.
— Тут что-то… что-то творится… — сдавленно бормочу я в трубку и поворачиваюсь назад к экрану.
— Тори, ты ДОЛЖНА вернуться к машине. Там сейчас начнется настоящее БЕЗУМИЕ.
Экран тем временем оживает: сначала вспыхивает ослепительно-белым, потом заливается кроваво-красным — и снова темнеет.
— Тори? Алло? Ты меня слышишь?
Посреди экрана загорается крохотная красная точка.
— ТОРИ?!
Она растет и наконец обретает форму перевернутого сердца.
Толпа визжит так, словно на сцену только что вышла сама Бейонсе.
Я нажимаю красную трубку на телефоне.
Из динамиков доносится искаженный бесполый голос:
— ДОБРЫЙ ВЕЧЕР, СОЛИТЕРИАНЦЫ.
Народ вокруг меня поднимает руки и заходится криком — от радости или от