Он прав. Я помню. Хотя была бы рада забыть. Тем летом нам было по одиннадцать лет. Близился конец шестого класса. Я, наверное, уже в сотый раз пришла к нему в гости. Мы играли в шахматы. Сидели в саду. Ели фруктовый лед. Бегали по дому — у него был большой дом. Три этажа, куча укромных местечек. И все какое-то бежевое. А еще на стенах висело множество картин.
Очень много картин.
И одну я помню особенно четко.
Тогда, в одиннадцать лет, я спросила Лукаса:
— Это же центральная улица?
— Ага, — сказал он. Лукас тогда был ниже меня ростом, волосы совсем белые. — Мостовая под дождем.
— Мне нравятся красные зонтики, — сказала я. — Наверное, это летний дождь.
— Я тоже так думаю.
Картина с красными зонтиками и улицей, залитой дождем и теплым светом из окон кафе, которую так внимательно разглядывала девушка в костюме Доктора Кто на вечеринке Солитера. Она висела в доме Лукаса.
Мое дыхание учащается.
— Та картина, — говорю я.
Лукас молчит.
— Но вечеринка Солитера… Она ведь была не в твоем доме. Ты живешь в другой части города.
— Так и есть. Мои родители занимаются частным строительством. У них в собственности несколько пустых домов. Вечеринку устроили в одном из таких. А картины они развешивают, чтобы оживить атмосферу для потенциальных покупателей.
Внезапно все встает на свои места.
— Ты Солитер. Один из, — говорю я.
Лукас медленно кивает:
— Я его придумал. Основал.
Я отступаю на шаг:
— Нет. Не может быть.
— Я создал блог. Организовывал все пранки.
«Звездные войны». Скрипки. Кошки. Мадонна. Бен Хоуп и Чарли. Сгоревшая кафедра. Мыльные пузыри. Фейерверки на музыкальном фестивале, горящие люди и тот искаженный голос? Нет, голос Лукаса я бы узнала.
Отступаю еще на шаг:
— Ты лжешь.
— Нет.
Еще шаг назад — но парты кончились, моя нога проваливается в пустоту, и я падаю навзничь только для того, чтобы меня поймал под мышки Майкл Холден, который стоит здесь уже бог знает сколько времени. Он чуть приподнимает меня и помогает встать ровно. Его руки странно ощущаются на моих руках.
— Как… — Не могу говорить. Я задыхаюсь, горло сжимается. — Ты… ты настоящий садист…
— Знаю, прости, это все немного вышло из-под контроля.
— Немного вышло из-под контроля? — Я визгливо смеюсь. — Люди могли погибнуть.
Майкл по-прежнему держит меня за плечи. Я сбрасываю его руки, забираюсь обратно на парты и иду к Лукасу, который весь съеживается при моем приближении.
— Все эти пранки были связаны со мной, так? — я говорю это скорее себе, чем ему. Майкл с самого начала обо всем догадался. Потому что он умный. Он очень умный. А я не слушала никого, кроме себя. Потому что это я.
Лукас кивает.
— И зачем ты создал Солитера? — спрашиваю я.
У него перехватывает дыхание. Лукас сжимает губы, сглатывает. И наконец:
— Я люблю тебя.
* * *
В эту секунду в голове проносится множество вариантов, как поступить. Можно ударить Лукаса в лицо. Можно выпрыгнуть из окна. Но я выбираю вариант «сбежать». И убегаю.
Нельзя устраивать пранки в школе, потому что ты влюблен. Нельзя подбивать людей напасть на кого-то, потому что ты влюблен.
Я бегу через школу, мимо кабинетов, в которые я никогда не заходила, по темным, безлюдным коридорам, где я больше не хожу. Лукас пытается догнать меня, он кричит, что хочет все объяснить — как будто нужно еще что-то объяснять. Тут нечего объяснять. Ему наплевать. Как и всем остальным. Ему наплевать, что люди пострадали. Как и всем остальным.
Не помню, как я оказалась в художественной студии. Тупик. На крыше этой самой студии я стояла всего два дня назад, а сегодня утром я сидела у ее внешней стены. А теперь я мечусь по классу, отчаянно пытаясь спрятаться. Лукас, тяжело дыша, стоит в дверях. Окна слишком маленькие, чтобы я могла через них выскочить.
— Прости меня, — говорит он, все еще задыхаясь и упираясь ладонями в колени. — Понимаю, это все очень неожиданно. И как будто не имеет смысла.
И снова у меня из горла вырывается визгливый смех.
— Ты думаешь?
— Ты дашь мне нормально объяснить?
Я смотрю на Лукаса:
— Ты объяснишь все от и до?
Он выпрямляется:
— Да. Обещаю.
Я сажусь на стул. Лукас садится рядом со мной. Я молча отодвигаюсь в сторону. И он начинает свой рассказ.
* * *
— Я никогда о тебе не забывал. Каждый раз, когда мы проезжали по твоей улице, я смотрел на твой дом и почти молился, чтобы ты вышла на крыльцо. Я придумывал всякие сценарии, в которых я нахожу способ с тобой связаться и мы снова становимся друзьями. Например, подписываемся друг на друга в фейсбуке [24], начинаем переписываться и решаем встретиться. Или случайно сталкиваемся — на улице или на вечеринке, не знаю. С годами ты стала для меня Той самой девушкой. Понимаешь? Той самой, с которой у меня случится великая история любви. Мы дружили в детстве. Потом выросли, встретились снова — и наступило «долго и счастливо». Как в кино.
Но ты не та Виктория, какой я тебя помню. Ты стала другой. Человеком, которого я совсем не знаю. Не понимаю, о чем я думал. Послушай, я не сталкер, ничего подобного. В прошлом семестре я пришел на экскурсию в Хиггс посмотреть, понравится ли мне здесь. Майкл всё мне показал. Провел меня по всей школе и в конце концов привел… в общую аудиторию. Там я увидел тебя. Ты сидела прямо передо мной.
Я думал, у меня сердце остановится. Ты сидела за компьютером, спиной ко мне. И играла в «Солитер».
И ты выглядела такой… одной рукой держалась за голову, другой все щелкала и щелкала мышкой. Ты была… как будто мертвой. Усталой и мертвой. И бормотала себе под нос: «Ненавижу себя, ненавижу себя, ненавижу». Так тихо, что никто, кроме меня, не слышал.
* * *
Я ничего подобного не помню. Этот день вообще стерся из моей памяти.
— Сейчас кажется, что это глупо. Готов поспорить, ты переживала из-за экзаменационной работы или домашнего задания. Но я никак не мог перестать об этом думать. А потом мне в голову полезли всякие идеи. Я решил, что, может, ты и в самом деле себя ненавидишь. И возненавидел школу за то, что она сделала это с тобой.
От этих мыслей у меня случались настоящие приступы ярости. И тогда я придумал Солитер. Я поговорил с одним парнем, который учился в Труэме и