Нянька отскочила и заплакала от испуга и обиды. Тогда гувернантка-француженка решила, в свою очередь, приструнить воспитанницу: крепко схватила её за плечо, встряхнула и приказала стать в угол. И тут же пожалела о своих словах: карие, бархатные глаза Анны загорелись каким-то бесовским огнём, она впилась взглядом в испуганное лицо мадемуазель. Щёки девочки побелели, как снег, глаза стали пугающе-чёрными, похожими на бездонные провалы, а из-под губ показались… клыки!
Мадемуазель в ужасе отшатнулась, уговаривая себя, что ей, верно, померещилось. Анна же, получив свободу, снова пустилась напевать, скакать, кружиться в буйном танце…
Её оставили в покое. Обе женщины побоялись жаловаться на девочку папеньке, ибо тот, без памяти любивший дочь, скорее всего не захотел бы и слушать подобный вздор. К тому же француженке совсем не улыбалось лишиться хорошего места.
Поэтому, та и другая скрыли происшествие, приписав его внезапной вспышке буйства и неугомонности, что, как известно, бывает у детей этого возраста. Несколько дней Анна пребывала в таком состоянии, но её никто не трогал. Отец был весь в делах, мачеха занималась лишь собственной дочерью и не обращала на падчерицу особого внимания.
А через некоторое время Анна успокоилась; вернулся её прежний милый, лёгкий характер, ласковое внимание к окружающим. Нянька с гувернанткой облегчённо вздохнули.
***
Но через год всё повторилось. Анна сама не понимала, отчего ей хочется буянить, она была не в состоянии слушать учителей и хотя бы притвориться послушной. Ей хотелось танцевать, кружиться, прыгать, хохотать! И ещё она страстно желала оказаться где-нибудь в лесной чаще, на берегу реки — лишь бы подальше от людей. Чтобы никто не мешал ей танцевать и скакать по лугам и кочкам, никто не докучал постылыми нравоучениями…
Она знала уже, что это скоро пройдёт — и ничего не могла с собою поделать. Вечером, оставшись одна, она всё плясала в своей комнате, перед зеркалом. Они с сестрой Еленой никогда не жили вместе: таково было желание мачехи, она хотела, чтобы дочь была рядом с ней, а отец не настаивал и не навязывал девочкам излишней близости.
Кружась в танце и размахивая руками, Анна не заметила, как лёгкая сорочка соскользнула с её плеча… На столе стоял шандал с пятью свечами; в их неверном свете Анна случайно увидела своё отражение в зеркале. Сперва она не могла понять, что не так — однако, приглядевшись, вскрикнула от ужаса… Она подбежала к зеркалу, изогнулась — она всегда была по-змеиному ловкой и гибкой — и внимательно осмотрела себя.
Её спина выглядела страшно… На ней не было кожи, либо же она стала прозрачной, Анна не поняла. Она ясно видела в зеркале существо, похожее на себя, но только это была не она!
Преодолевая брезгливость, она ощупала собственную спину и плечи. Ничего не болело, не жгло, не саднило, как бывает, когда поранишься. Но смотрелось это совершенно ужасно. Тут в коридоре раздались шаги служанки, что несла ей чашку тёплого компоту из сушёных яблок… Анна скорее натянула сорочку и закуталась в большой вязаный платок, замирая от ужаса… Но всё сошло благополучно, никто ничего не заметил.
Анна поняла, что большой удачей явилось мудрое решение няньки и француженки оставлять её в такие дни почаще одну, не пытаться раздеть и уложить. Иначе бы они уже давно обратили внимание на её уродство.
Несколько дней она жила, точно в кошмаре; лишь только оставалась одна в комнате, она запирала дверь и рассматривала себя в зеркале… Ей всё так же хотелось танцевать и хохотать, буянить и сходить с ума, но теперь она всё время помнила о своих страхах.
И в одно тёплое майское утро девочка соскочила с постели, морщась, стянула с плеч сорочку… Голова закружилась от радости, так, что Анна сперва не поверила своим глазам — с ней снова было всё в порядке. Много раз за день она проверяла это, глядя на себя в зеркало; вечером же разделась и тщательно исследовала собственное тело — ничего! Она вновь стала самой собой.
***
Вот только подобное с тех пор повторялось каждый год — в эту проклятую майскую неделю. Анна привыкла и уже не сходила всякий раз с ума от ужаса. Никто так и не узнал, она научилась скрывать своё состояние, держать себя пристойно, она давно уже не бесилась, не бегала и не танцевала… И изменения, происходившие с её телом, она также до поры до времени успешно прятала от всех.
***
Ещё одну свою особенность Анна не то, чтобы нарочно скрывала — та была не так ужасна, как первая, скорее наоборот, являлась неким чудом — но привычка быть осторожной, не показывать свою несхожесть с людьми накрепко въелась в Анюту с раннего детства.
Читать и писать она начала с четырёх лет, что было достаточно рано и восхищало батюшку и гувернантку. Танцевать молодую барышню также приучили с самого нежного возраста. А вот что касалось живописи, то первый, по-настоящему самостоятельный рисунок у Анюты получился лишь на седьмом году жизни. До этого она только присматривалась к всевозможным картинам и портретам в гостиной. А когда мадемуазель предлагала ей изобразить на бумаге, например, берёзку, солнышко или цветок — Анна отрицательно качала головой. Гувернантка не настаивала: она уже достаточно изучила характер воспитанницы, и знала, что Анет из тех спокойных, покладистых натур, которые редко спорят и обычно рады угодить окружающим. Но уж если им что-то точно придётся не по душе — будут стоять на своём до последнего. Да ещё и барин строго-настрого запрещал неволить дочь в чём бы то ни было.
Каково же было изумление мадемуазель, когда уже шестилетняя Анюта вдруг выразила желание учиться рисовать, да не просто учиться — она с головой ушла в это занятие! Казалось, девочка желала изобразить весь видимый мир — теми способами, что были ей подвластны. Она рисовала акварелью, углём, тушью, карандашами; выпросила себе мольберт и масляные краски. Да ещё, не удовольствовавшись этим, Анюта расписывала стены своей комнаты, разукрашивала оконные стёкла, скатерти, скамьи…
Папенька, как и всегда, был в восторге от увлечённости и таланта дочери. Для неё пригласили учителя живописи — хотя тот был нужен Анне скорее лишь для того, чтобы дать ей теоретические знания; в практических же советах девочка почти не нуждалась. Она с быстротой молнии постигала всё сама.
Анна же познала для себя величайшую радость; для