Илья, энергической натуре которого такая жизнь была противна, готов был уже десятки раз самолично броситься на Праматерь и вцепиться ей зубами в горло, либо удавить собственными руками. Скорее всего, он давно уже поступил бы так, если Анна бы со слезами не умоляла его потерпеть.
— Ты пойми, Илюша — так нельзя! Силой с ней не справиться, тебя просто высекут, как тогда князя Полоцкого!
— Пусть высекут! Небось, до смерти она меня не запорет — не осмелится! Так я и в другой раз попытаюсь! — хмуро отвечал тот.
— Не нужно, Илья. — Всеслав был полностью согласен с Анной. — Если бы с Праматерью можно было совладать таким образом, я бы сделал это сам. И потом… она только больше озлобится против Златы.
Велижана пока оставалась с ними — она послала Велимира устраивать племя оборотней на берегу подземного озера, дабы те заняли там опустевшую деревню псоглавцев. Она объясняла своё решение тем, что сыну пришла пора брать власть в свои руки и подменять мать на её посту. А старейшины племени помогут, если что. Всеслав на это пожал плечами: его занимали другие заботы.
— Так что же мы будем делать? — в который раз уныло спрашивал Данила. — Не можем же мы здесь ещё десять лет просидеть, а, государь?
— Десять лет нас тут терпеть не станут, — отвечал Всеслав.
Данила лишь вздыхал и отворачивался: Анна с Ильёй понимали, что он ужасно тосковал по Клаше, но признавался Данила в этом только Илье. Жаловаться своему барину он не считал возможным.
Анна, зная, что Макаровна вроде как благоволит к ней, десятки раз пыталась завести разговор об их возвращении в человеческий мир, но всегда натыкалась на неизменный ответ: «Да я ж вас не держу, голубушка моя! Коль решили, то загостились — ступайте себе!» Макаровна смотрела на Анну своими выцветшими голубыми глазами и посмеивалась.
Иногда они вместе с Ильёй и князем Полоцким обсуждали, нельзя ли Всеславу со Златой бежать как-нибудь вдвоём, незаметно, пока Праматерь отвлекается на свои занятия. Князь возражал, что уход Златы не останется незамеченным, а тогда суровая хозяйка разгневается ещё больше и наверняка вышлет за ними погоню — да и сама Злата не двинется с места, если Анна останется здесь.
— Нет, мы сможем бежать только все вместе, — сказал как-то Полоцкий. — И есть ещё одна вещь, Анна Алексеевна. Мы не сможем уйти старым путём — подход к озеру охраняют оборотни Велимира. Они теперь служат Праматери и не пропустят нас.
— Но… Разве вы не сможете им приказать, Всеслав Братиславович?
— Теперь уже нет. Я им больше не государь.
— Пусть только попробуют не пропустить! — мрачно буркнул Илья, сжимая кулаки.
— Нет, Илья! Мы не станем так рисковать! И убивать те создания, которые доверились мне, о помощи которым я же первым беспокоился — это не по-человечески, а мы не должны превращаться в зверей!
Илья виновато взглянул на него и опустил ресницы.
— Прости князь: я, как всегда, глупости болтаю. Однако, что же делать всё-таки?
— Пока разве что ждать остаётся, — бросил в ответ Полоцкий. — А если бежать, то только через пруд.
Оказавшись наедине с женихом, Анна просила его обуздать свою натуру и не наделать глупостей — ведь могли пострадать и он сам, и Злата! Илья в ответ молча поцеловал её в лоб, в глаза… Они постояли немного на нижних ветках дерева, глядя в тёмную воду.
— И не страшно вам было туда нырять? — боязливо осведомилась Анна.
— Нырять-то, это что… Князь говорил, если бежать, то этим путём — только, думается мне, это может не получиться.
— Отчего же?!
— А ты вспомни: мы когда за оборотнями ходили, зима ещё в силу не вошла, речка та не замёрзла. А теперь там лёд — мы и вынырнуть не сможем.
— Ты точно это знаешь? Какой у нас месяц-то нынче? — попыталась припомнить Анна.
— Декабрь. — пожал плечами Илья. — А то, что наверху морозы стоят, так это я чувствую… как тогда наводнение. Потому и думал, что возвращаться надобно старой дорогой — но нет, видно и в самом деле через реку придётся.
— Но как же тогда быть?!
— Если только лёд чем-то пробивать, — задумчиво проговорил Илья. — Или оттепелей ждать.
Анна содрогнулась. Разумеется, ей, как и всем им, тоскливое пребывание под Каменным коловратом сделалось невыносимо и хотелось поскорее уйти. Но как они проберутся наверх таким образом, сквозь замёрзшую реку?! По правде говоря, Анна и представлять себе это боялась: она почти не умела плавать, и даже в тёплые водоёмы летом заходила с опаской. А тут — сначала глубокий тёмный пруд, потом ледяная река под слоем льда, который ещё надо будет разбить!
— Не бойся, я всё время буду рядом! — Илюша сильной рукой обхватил её плечи, привлёк к себе. — Главное, это уйти отсюда.
***
Ещё некоторое время они провели в полном бездействии и непонимании, что будет дальше. Анна уже начала всерьёз бояться за Илью, ибо тому невероятно сложно стало держать себя в руках — при виде Праматери он приходил в ярость. Однако Макаровна умудрялась этого не замечать и была с Ильёй неизменно ласкова. Это тоже пугала Анну, ибо они понимала, насколько Праматерь непредсказуемое существо, а уж после того, что она сделала с Полоцким…
В один из вечеров Макаровна позвала Анну к себе в кладовую; та решила, что они снова займутся составлением каких-нибудь зелий, но вышло по-другому. Старушка внимательно взглянула Анне в глаза и сообщила, что обстоятельства в человеческом мире требуют её присутствия.
Анну разом пробрала дрожь. Означает ли это, что Праматерь собирается их оставить? Макаровна тихонько засмеялась — ей не нужно было сильно утруждаться, чтобы понять, о чём думает собеседница.
— Вижу, как у тебя глазки заблестели! А что я тебе говорила, помнишь? Готова будешь вместо маменьки здесь, со мною остаться?
Стоило ли солгать, притвориться? Анна не сомневалась, что Макаровна легко распознает ложь, поэтому в ответ покачала головой.
— То-то же, милая. Ну, мне пора. Надо за сестрицей твоей присмотреть, чтобы очередных глупостей не наделала.
— За Еленой? А что, с ней опять что-то случилось? — встревожилась Анна.
Макаровна снова внимательно всмотрелась ей в лицо.
— Переживаешь за неё? Это хорошо. Всё-таки родная кровь — надо бы вам снова встретиться, поговорить.
— Я обязательно с ней встречусь, — подтвердила Анна. — Я не желаю больше видеть моего бывшего мужа — но Елена виновата лишь в том, что слишком сильно любит