— Но что же тогда с Элен? — беспокоилась Анна. — Доктор рассказал что-нибудь о моей сестре?
— На сколько я понял, Елена Алексеевна пребывает в добром здравии, но ужасном горе, — коротко ответил князь.
Анна опустила голову. Если бы она могла явиться к Элен, утешить её, поддержать хоть в чём-то!.. Хотя, на самом деле — отчего бы и нет?! Если Левашёв за решёткой, а Катерина Фёдоровна мертва, Анне в любом случае ничто не угрожает!
— Мы могли бы как-то помочь твоей сестрице, родная! — как всегда угадал её мысли Илья. — Тебе ведь хочется видеть её, так почему вам не встретиться?
— Кстати, Илюша, ты ведь приходишься Елене дядей, хоть вы и незнакомы, — слабо улыбнулась Анна.
Илья улыбнулся в ответ.
***
Чтобы не напугать Елену и не стать причиной её нервного потрясения, Анна решила снестись сперва со своей горничной Любой. Для этого пришлось написать записку, которую Данила постарался осторожно передать Денису. Елена, ужасно опечаленная и рассеянная, занималась только детьми, на происходящее же в доме совершенно не обращала внимания. Когда Люба, дрожа от волнения, отпросилась у неё «лишь на часок, подружку-землячку навестить», Елена лишь безучастно махнула рукой.
Люба влетела в квартиру князя Полоцкого смеясь и плача; она рухнула было на колени перед своей барышней, но Анна поспешно подняла её с пола и крепко обняла. Она давно уже не держала зла на девушку, тем более князь рассказал, как переживала из-за неё Люба, как поклялась Денису, что не станет даже думать о свадьбе с ним, пока барышня не вернётся.
— Вы, барышня, если простите меня, так уж мне ничего не надобно! Скажите только, что больше не гневаетесь! — Люба глотала слёзы и целовала руки Анны.
— Давно уж простила, Любаша, милая! Вот, видишь, как оно вышло — да и к лучшему! В дом к Левашёву я всё равно не вернусь, лишь с Еленой хотела бы увидеться! Здорова она? А как мои племянники?
— Слава Богу, хорошо! Горюет только Елена Алексеевна…
Анна кивнула. Они сидели вместе в просторной гостиной князя Полоцкого, на руках графини Левашёвой нежно мурлыкала Алька, а золотистое облачко Анна спрятала пока в кухне. Всеслав и Илья деликатно удалились, чтобы дать Анне и горничной поговорить наедине. А Клавдия с Данилой поселились в пустующих комнатах для прислуги и чувствовали там себя весьма уютно, так как могли болтать и общаться сколько вздумается. Анна готова была хоть целую вечность расспрашивать Любу и всматриваться в её хорошенькое, пухлощёкое, румяное личико, так живо и ярко напомнившее о юности, папеньке, Елене, их девичьей жизни в отцовском доме…
— Анна Алексеевна, мне уже скоро возвращаться нужно, а то барыня волноваться будут, — виновато проговорила Люба.
— Хорошо, я велю лакею князя отвести тебя домой… Любаша, ты попробуй как-нибудь осторожно подготовить Елену Алексеевну… Ну, чтобы она хоть в обморок не упала! А я приеду навестить вас завтра, пораньше утром. — Анна улыбнулась, положила Любе руки на плечи.
— Непременно, непременно приезжайте, барышня! Я уж скажу ей что-нибудь! Ну вот, хоть радость у неё, бедняжки, случится! — мечтательно ответила Люба.
Глава 25
Анна прохаживалась по комнатам графского особняка — таким знакомым и одновременно чужим. Как странно! Здесь она жила после венчания — и это время необыкновенно ярко запечатлелось в её памяти. А вот сам дом казался незнакомым, будто бы в гости пришла… Столовая, гостиная, зал, покои самой графини Левашёвой… Только вот будуар, убранный по-восточному, задрапированный тканями, напомнил о тех картинах, которые воплощали Злату, её детство, её юность! Анна рисовала тогда сама не зная кого — и восстанавливала жизнь своей матери всякий раз, как случались приходили эти видения.
Она застыла перед портретом юной Златы, тем самым, в красном бальном платье, с цветком, приколотым к волосам. Анна поймала взгляд узких чёрных глаз молодой красавицы и невольно улыбнулась ей.
— Я заберу это портрет с собой! Надеюсь, ты не против, Элен?
— О, разумеется — это ведь всё твоё! — заверила её Елена. — Ты просто оставь хотя бы одну картину для меня… Теперь, когда мне делается совсем грустно и одиноко, я прихожу в салон, рассматриваю твои работы, и говорю детям, что это написала наша милая Анет! Правда, они пока ещё ничего не понимают…
Обе рассмеялись — Елена при этом обхватила сестру за талию и прижала к себе.
— Я всё ещё не могу поверить, что вернулась моя Анет! Когда Люба сказала, что придёт некто, кого я очень любила и потеряла навсегда, я отчего-то сразу подумала о тебе! Она, бедняжка, так беспокоилась, даже валериановые капли мне приготовила… Но ведь правда, не могла же я разом потерять всех, кто мне дорог! Бог забрал маменьку, у меня отняли Владимира, но зато вернули тебя! Ты стала ещё красивее, хотя я не думала, что это возможно!
Елена повела Анну в столовую — напоить чаем. Когда Анна, сильно волнуясь, только появилась в передней, Елена, вопреки опасениям, не упала без чувств, лишь вскрикнула, схватилась за сердце и попятилась… Люба поддержала её под руку, усадила в кресло — но Элен проворно вскочила, молитвенно сложила ладони у груди и прошептала что-то… А в следующий миг она уже обнимала сестру, гладила её волосы, лицо, отстраняла от себя, пристально вглядывалась в её глаза, словно не верила, что это и правда Анет — и снова обнимала и прижимала к себе. И теперь Анна мучительно стыдилась мыслей, что когда-то она подозревала Элен в покушении на себя.
Разумеется, она не могла беседовать с Еленой о Злате; и не было даже речи, чтобы рассказать Элен о намерениях Катерины Фёдоровны и Владимира Левашёва убить Анну. Она мрачно усмехнулась, подумав, что ей будет легче откусить себе язык, чем поведать всё это сестре. Поэтому Анна решилась сказать полуправду: после пожара она задумала начать новую жизнь и никогда не возвращаться к Левашёву.
— Я прекрасно понимаю: с моей стороны это было легкомысленно и жестоко