— Слава Богу, Елена и мои племянники здоровы! — шёпотом воскликнула Анна, шелестя письмом. — Ах, не знаю только, каково ей там, в этом Тобольске… Такая даль, и ведь в тех краях, верно, ужасно холодно!
Илья приложил палец к губам.
— Тс-с! Елена Алексеевна поступила так, как хотела, правильно? Ты сама говорила, что её никто не смог бы разубедить!
Анна кивнула. А впрочем, скорее всего, останься Елена здесь, она извелась бы от тоски и чувства вины перед Левашёвым. Теперь же сестра писала, что у них всё ладно, что она купила просторный дом над рекой, и местные относятся к ним неплохо. Про Владимира сестра упоминала кратко — жив, здоров, грустит по прежней жизни, но весьма рад, что семья с ним. Анна упросила Елену не говорить Левашёву, что она жива, ибо не желала никаких связей с прежней жизнью, кроме переписки с Элен.
Она сложила письмо и спрятала за корсаж. Казалось бы, в их жизни всё наладилось, всё идёт своим чередом… Но оставалась одна забота, что, будто плохо зажившая рана, временами больно саднила и не давала забыться.
— Илюша, — твёрдо проговорила Анна, — я собираюсь увидеться с маменькой. Я ведь знаю, где она.
Илья нахмурился. Он не скрывал своего недоверия по отношению к Злате. Не то, чтобы он боялся с её стороны чего-то недоброго, но после нового бегства Златы Илья не хотел, чтобы Анна опять тосковала, тревожилась и пыталась в очередной раз вернуть себе блудную мать. Он считал, что ей слишком тяжело давались эти переживания. К тому же весь положенный срок, пока Анна носила во чреве младенца, она и муж с затаённым ужасом ожидали, что на свет появится девочка… И что же будет тогда?! Какой она получится? Не попытается ли Праматерь предъявить права на неё?! А если проклятие мавок снова воплотится в их ребёнке?
Илья изо всех сил старался вести себя так, чтобы Анна не боялась, но слишком беспокоился сам… Он заговорил об этом один-единственный раз.
— Пусть кто-нибудь из них только попробует приблизится к моей семье. Горло перегрызу.
Глаза его сверкнули мрачным огнём, а острые клыки на миг показались из-под приподнявшейся губы — сейчас, даже в человечьем облике он больше походил на волка. Анна тихо ахнула и закрыла лицо руками. Но в следующее мгновение Илюша уже стоял перед ней на коленях и нежно целовал её руки, а затем прикоснулся губами к её округлившемуся животу.
— Всё будет хорошо, родная. Не бойся ничего.
У них родился мальчик — и, кроме фантастического сходства со Златой, в нём пока не было ничего необычного. Иногда Анна лукаво поддразнивала мужа, что какой-нибудь талант сынишка наверняка унаследует, слишком уж удивительные у него родственники. Пока же радовала только одна мысль — проклятие мавок им не страшно. А там видно будет.
И вот теперь Анна почувствовала, что не может больше оставлять всё как есть. Она поедет к Злате и расскажет, что у той родился внук! Если маменька так же любит её и тоскует — она вернётся!
— А ещё, Илюша, подумай о князе Полоцком! Ты посмотри — от него осталась одна тень. Всё это время он ни разу не улыбнулся, разве что когда поздравлял нас на крестинах! Я же знаю, он никогда не сможет быть счастливым без неё.
***
Заунывно звонили колокола Никольского собора. Стоял ветреный, но тёплый апрель, снег быстро чернел и таял, превращаясь в жидкую кашу, птицы неумолчно щебетали, перелетая с дерева на дерево. Весна чувствовалась в сыром, тяжёлом воздухе Петербурга, мокрый снег, переходящий в дождь, щедро заливал его проспекты, гранитные набережные, золотые купола церквей. Морозы ушли окончательно, каналы и реки освобождались от ледяных оков.
Анна выпрыгнула из пролётки, поправила скромный платок на голове и направилась прямо ко входу в собор. Она знала, что маменька здесь. Она рисовала её в альбоме много раз и прятала, чтобы Илюша или князь Полоцкий, который частенько заезжал к ним, не увидели случайно эти изображения… Князь подолгу молча сидел у них, и будто бы не знал, к чему себя применить. Внешне он вёл прежнюю жизнь — но это была только видимость. Казалось, от него осталась одна пустая оболочка.
У входа в храм Анну окружила толпа нищих, протягивающих руки, бормочущих об увечьях, пожарах в деревне и прочих несчастьях. Она быстро сунула каждому по монетке, затем вбежала внутрь собора…
Злата, похудевшая, в чёрном платке, в каком-то уродливом тёмном рубище и грубых сапогах, стояла на коленях, склонив голову… Ещё до того, как Анна подошла к ней, женщина вскочила. Анну охватила дрожь при виде матери, её усталого, бледного лица, бескровных губ. Огненная красота мавки, от которой терял голову всякий встречный, почти стёрлась, потерялась где-то в прошлом. Сейчас это была потухшая, измученная нищенка в убогих лохмотьях…
Как Анне не хотелось обнять маменьку, прижать к себе — она не смогла этого сделать в присутствии толпы побирушек, которые, будто стая голодных крыс, окружили их со Златой. Злата молча схватила дочь за руку и повела вон из церкви.
Они присели неподалёку на скамейку. Анна не могла сдержать слёз — она целовала руки Златы, рассказывала ей о своей семье, о новорожденном сыне, о князе Полоцком, о том, как они ждут её и скучают! Анна ждала от маменьки хотя бы одного обнадёживающего словечка в ответ, пусть вполголоса, пусть шёпотом…
Но Злата молчала, будто немая, молчала всё время, пока Анна оставалась с ней. И лишь когда пробило полдень, и Анна поняла, что не может дольше быть здесь — Злата всё также молча перекрестила её на прощание. Чувствуя себя одеревеневшей от тоски и разочарования, Анна с трудом поднялась со скамьи и направилась к ожидавшему её извозчику.
И только когда карета тронулась с места, Анна выглянула напоследок и увидела, как Злата впервые разрыдалась прямо на улице, жадно глядя дочери вслед.
Эпилог
— Венчается раба Божия Анна рабу Божьему Владиславу…
Злата и Всеслав стоя перед алтарём, внимали густому баритону дородного, благообразного иерея. Впрочем, Злата временами отвлекалась: оборачивалась на Анну и Илью, который держал на руках маленького Алёшеньку, и улыбалась им