Дверь открылась мягко и беззвучно. За ней был сумрак с намешанными в нём неясными тенями.
Сбоку слева, в глубине Толик увидел мерцающий и дрожащий огонь. Пламя полыхало в высоком камине, с выгнутой в восточный орнамент решёткой. Она отделяла площадку для сжигания дров от всего остального пространства.
Толик повернулся, осторожно прикрыл дверь. Обернулся назад и стал искать Романа Акакьевича в этом скрытом от света помещении.
— Сними верхнюю одежду! — приказал голос его товарища. — Там, у двери, есть место!
Звук исходил из-за спинки левого высокого кресла, одного из трёх, темнеющих на фоне каминного света. Неровные причудливые тени, не торопясь, танцевали на потолке, стенах и досках забитых окон.
Толик подошёл к креслам и увидел в одном из них своего друга. Роман откинулся на высокую спинку и задумчиво глядел на огонь.
Господин Дюн поднял глаза на Толика и кивнул головой в сторону свободного соседнего кресла:
— Присаживайся, — сказал Роман Акакьевич и опять уставился в камин на пылающий огонь.
Анатолий опустился и понял, что тонет в приятном кресле, настолько оно было мягким и большим. Они сидели и слушали треск дров. Смотрели на снопы искр, время от времени рассыпающихся в огромной пасти камина.
Анатолий почувствовал волны тепла, обдувающие его лицо и тело. Ему захотелось отодвинуться подальше.
Он напряг ноги, пытаясь оттолкнуться от плиточного пола и ожидая, что кресло отъедет назад. Но оно не сдвинулось с места ни на йоту. Тогда Толян ещё более вжался в спинку кресла, и от этого ему стало чуть легче, и несколько прохладней.
— Толик, мне надо с тобой переговорить! — сказал Роман. Он неторопливо поднял руку и почесал себе лоб.
— Я поставил подпись под одной бумагой! — господин Дюн говорил медленно, но Толик никак не мог уловить его интонацию. Она казалась то ли печальной, то ли умиротворённой.
— Но я боюсь, что плата за это будет велика, очень велика!
«Какая бумага, какая плата! О чём он!» — подумал Толик. Но вспомнил, что все обстоятельства, окружавшие его с той самой минуты, как ему на голову «свалился» господин Дюн, нельзя было назвать банальными.
— Ты мой старый друг, Толя. Поэтому я и дал тебе оберег. Я знаю, что, когда придёт срок платить по счетам, мои коллекторы явятся ко мне отнюдь не с портфелями.
Он тяжело вздохнул:
— Ты мне нужен, Толя. Как человек порядочный, не испорченный нынешними временами.
— Ты лишён тайных соображений и желаний интриговать. Я хочу, чтобы такой человек был рядом, потому что пока ты здесь и пока ты — это ты, я ещё остаюсь человеком.
— Это важно для меня. Ясно ли тебе это, мой друг?
Что мог ответить Анатолий!
Он не понял ничего из речи своего товарища. Толян увидел, что Роман в нём очень нуждается, и поэтому уйти от него он пока не может.
Все остальные соображения и вопросы стали не важны для Толика. Его внутреннее устройства оставалось при нём. Если кому-то требовалась помощь, то он помогал, как мог и чем мог.
Другое дело, что к нему мало кто обращался за ней!
И, в самом деле, какой помощи можно ожидать от потерянного, хромого и тщедушного человека с яркими умоляющими глазами?
Поэтому на вопрос Анатолий ответил прямо:
— Понимаю, Рома. Говори, что нужно делать?!
— Не уходить, Толя! Потерпи немного, скоро всё решится, и кто-то из нас станет свободным, а кто-то сгинет в тёмное вечное рабство!
— Что с тобой, Роман? Твои слова не понятны и пугают меня! О каком рабстве ты говоришь? И кто из нас может попасть туда?
Роман приподнялся из кресла. Выхватил из темноты длинную кочергу и пошевелил ею горящие дрова в камине. Дрова перевернулись! С них осыпались жаркие искры. Пламя оживилось и принялось жадно пожирать дерево, превращая его в пылающий сморщенный уголь.
— Ты не узнаешь, что это за рабство. И слава богу! — сказал олигарх и снова откинулся в глубины кресла.
В Толяне всё кипело и волновалось!
Он хотел прояснить всё! Ему нужно расспросить Романа о многом и важном, но состояние его товарища не располагало к внятной беседе.
Роман Акакьевич сидел молча, как в коконе, в своём огромном кресле. Толику было совершенно неясно, разрешено ему говорить или нет.
Прошло минут пять натянутой тишины. Анатолий решился нарушить её. Вкрадчиво кашлянув, он задал вопрос о мелком, но очень интересном житейском предмете:
— Роман, а где твои сегодняшние посетители? Куда они делись? Я видел, как они входили к тебе!
Роман Акакьевич равнодушно пожал плечами:
— Они все здесь! Эти люди здесь, вон сидят вдоль стен.
Толик привстал из кресла и принялся вглядываться в сумрак, но ничего не увидел. Тогда он включил фонарик на своём телефоне и принялся обшаривать им помещение господина Дюна.
Слабый свет выхватил из темноты лица сидящих в молчании людей. Они встречали удивлённым взглядом своё освещение. Некоторые принимались хлопать глазами и прикрывать их руками.
Лица были бледными, непроницаемыми, а сами посетители выглядели не столь свободными и раскрепощёнными, какими видел их Толик.
Поводив фонариком, Толян обнаружил, что народу сидело вдоль стен довольно много. Но при этом ничто не выдавало их присутствия в комнате. Никаких других звуков, кроме каминных не было слышно!
— А почему они молчат? — воскликнул Толик, придя в сильное недоумение от такого зрелища.
— Ну, потому что им больше нечего сказать. Они уже всё, что им надо попросили и вот теперь ждут, — Роман Акакьевич лениво взмахнул рукой и уронил её на широкий подлокотник кресла.
Толик увидел среди белеющих в темноте лиц давешнюю девицу. Она смотрела на него испуганно, с какой-то надеждой и мольбой, крепко сжав тонкие чёрные губы.
— А почему они не уходят?! — неуверенным голосом тихо спросил Толик.
Роман оторвал голову от кресла, повернулся в сторону Анатолия и посмотрел на него неприязненным взором.
— Не хотят, — проскрипел он изменившимся голосом, — или не могут.
— Вернее сказать так. Некоторые не хотят, а другие уже не могут, — глаза Романа стали отстранёнными и хищными, как будто бы речь шла о его врагах или пленниках. Он явно сердился и был недоволен упоминанием о присутствии здесь, в некоторой отстранённости от него, людей.
Толян повесил голову в глубокой задумчивости.
Ему стало жалко пленников! Он увидел несвободных, попавших неведомыми путями сюда собратьев и сестёр, связанных какой-то тайной со столь же несвободным Романом Акакьевичем.
Толик ощутил, что господин Дюн с удовольствием отделался бы от их присутствия, но не может этого в силу неведомых ему причин.
— Отпустил бы ты их, Рома!
— Отпустить? Как