— От часа до полутора. Пока сядет, пока формальности пройдёт. В общем, ждём.
Брунгильда поворотилась, присматриваясь к местности, к людям и обстановке на ней.
— А что за порода у вашей кошки? — продолжал любопытствовать толстый журналист.
Скорее из-за любопытства к дамочке, чем к животине, томящейся на поводке около её стройных ножек. Брунгильда тоже с интересом присмотрелась к персиковой кошке, подумала некоторое время, потом весело ответила:
— Бобровая она. Бобровой породы.
Кошка у её ног ни с того, ни с сего осерчала, изогнулась, открыла пасть и принялась шипеть на все мимоидущие ноги, дико вращая своими глазами необыкновенного цвета.
Толстяк отшатнулся. Брунгильда махнула ему на прощание и отправилась дальше по своим делам.
Дела у неё были наиважнейшие! Вчера этот старшой по воинам тьмы Мехиолис никак не реагировал на её женскую суть. Подаваемую ею с утроенной силой самому сильному вампиру, появившемуся в их стае.
Суровый предводитель войска холодно объяснял суть её задач в предстоящем сражении:
— Так как ты есть хоть и вампир, но всё-таки баба, то тебе оружием махать незачем. Ты выйдешь первой навстречу врагу, он тебя, конечно, раскусит и начнёт грубить. Ты ему не отвечай, встань и молчи. Ясно?
Брунгильда медленно кивнула, не сводя алчущих глаз с фигуры старшины ордена.
— Вражина, конечно, начнёт распускать руки или там ещё что — в смысле чтобы избавить мир от тебя, тут мы и налетим на него, — Мехиолис изобразил некое подобие радости и удовлетворения.
Потёр ладони друг о друга, но это вышло у него как-то искусственно. Брунгильда прыснула от смеха, представив вместо старшины мёртвую ледышку с двумя подвижными ручками по бокам.
— Во время боя никуда не лезь, сиди тихо. Если увидишь кровь, можешь подкормиться. Но не больше. Всё ясно!
Вампирша опять кивнула. Мехиолис продолжил смотреть на неё жёлтыми оловянными глазами.
Потом утратил всякий интерес к стройной Брунгильде. К её раздвоенному языку, которым она так необыкновенно облизывала пересохшие губы, и умчался наставлятьть других бойцов тьмы.
После столь долгой беседы со старшиной ордена она отправилась к Клычкову. Брунгильда думала, как бы отговорится от своего участия в столь почётном и долгожданном завтрашнем мероприятии.
Но тот был погружен в какие-то очень глубокие соображения и отвечал ей совсем невпопад. Он даже не открыл глаза при их разговоре.
— Я то, что там должна буду делать?! — нежно, слегка усилив голос, вымолвила Брунгильда и положила свою белую руку на мощное плечо сидящего в любимом кресле наставника.
— Береги себя, Бру! — только и вымолвил Клычков, проявив невиданную сентиментальность к подруге. Брунгильда вздохнула и отошла от совсем неразговорчивого старика.
В салоне самолёта стоял ровный гул моторов. Люди спали или пытались уснуть: некоторые с тёмными масками на глазах, другие с подушками для шеи, а кто без всего.
Большой свет был отключён, горел дежурный со всякими аварийными и указующими надписями. На них падал взгляд одного неспящего пассажира, бесцельно блуждающий уже третий час по затихшему во мраке салону.
Казимир Иванович от жизненной усталости и позднего времени очутился в полузабытьи. Рядом, опустив большую голову на плечо, сопел грузный мужчина, сопровождающий его с неясной целью.
В голове у дремлющего Казимира дрожала и пульсировала всё время одна и та же картина: пустой кабинет тюремного офицера, весь в перемежающихся светлых и тёмных пятнах от солнца и тени.
Его дело лежало в открытой большой папке на пустом пыльном столе с плотно придвинутым унтер-офицерский стулом. От сквозняка листы в развёрнутой папке переворачивались вперёд и назад. Листов было немного, они неторопливо крутились в одну сторону, затем в другую.
На них мелким убористым почерком были написаны слова на испанском языке. От этого Казимир Иванович смысла текста разобрать не мог.
Приглядевшись, старик увидел, что ещё и буквы для него были вверх ногами, перевёрнутыми. Из-за того, что дачный сторож смотрел на них с той стороны стола, где сидели заключённые.
Казимир Иванович расстроился. Он сидел, сгорбившись на стуле, и не мог никак подняться от него, хотя ничего удерживающего его там не было.
Просто тело налилось оглушающей тяжестью, и ноги не желали слушаться! Старик покрутил головой как мог по сторонам и обнаружил у себя за спиной две двери, точь-в-точь как в тайном происшествии с ним.
Левая дверь казалась шире правой. Только теперь всё перевернулось: правая была открыта, а левая закрыта. Этого не было видно, но Казимир Иванович точно знал, что это так.
С мягким звуком загорелось табло в самолёте. Казимир Иванович оторвался от картинки с кабинетом, открыл глаза и ощутил себя снова в узком, тёмном, уходящем в глубину тоннеле самолёта.
Он оторвал голову от спинки кресла и окинул тяжёлым осоловевшим взглядом салон.
Почти все люди спали, приняв разные позы от неудобства межкресельного пространства. Было полутемно и совсем тихо, если не считать ровного гула работающих двигателей.
Старик пошевелился в своём кресле, ног не почувствовал — затекли. Он перевернулся на другой бок, к иллюминатору.
Там на одном уровне с самолётом плыла большая, светло-жёлтая луна. Внизу в темноте были разбросаны горстки маленьких и далёких перемигивающихся огоньков.
Старик минуту понаблюдал за этим заоконным спокойствием и неизменностью, затем обречённо закрыл глаза. Картинка с тюремным кабинетом тут же развернулась в нём, только кто-то появился в ней.
Казимир Иванович это ощутил, он стал искать глазами присутствующего, но никого не увидел. Зато услышал тихий шёпот: «Пора идти!». Мужчина вдруг легко поднялся с арестантского стула, подошёл к столу и перевернул папку со своим делом так, чтобы получше рассмотреть, что в нём.
Es hora! Этими двумя словами были исписаны все листы от первого до последнего, от самой верхней строки до окончательной. Ничего другого на пожелтевших страницах не было.
«Всё ясно!» — подумал Казимир Иванович. Тело его от тоски опять отяжелело и перестало слушаться его. Он кое-как вернулся к своему арестантскому стулу, тяжело рухнул в него и закрыл глаза.
Ангел Василий смотрел на измождённое лицо усталого старика, испещрённое мелкими и крупными морщинками. На его серый цвет, на закрытые потемневшей кожей глаза.
В перечне спасаемых им душ на одну становится меньше. Если он и раньше ничем толком не мог помочь ей, то теперь уж она точно не в его власти.
Василий оторвался от созерцания. Аккуратно обогнул стул с Казимиром Ивановичем и подошёл к задней стене кабинета. Он встал перед правой узкой обшарпанной дверью.
Василий протянул руку перед собой, надавил на её шершавую поверхность и убедился, что дверь теперь легко открывается.
Ангел вернулся к