— Так что делай что хочешь — умойся, сотри, закопайся в грязи. Но чтобы к утру от этих клякс не осталось и следа. Понял?
Хан Ло медленно кивнул, переваривая информацию. Внешне он сохранял покорное выражение, но внутри бушевали противоречивые чувства. С одной стороны — облегчение: его не разоблачили. С другой — тревога: его план оказался опаснее, чем он предполагал.
— Понял, — тихо сказал он. — Я… исправлю.
— И чтобы я тебя больше не видел в таком виде, — добавил Лун. — Иначе в следующий раз разговор будет другим. Теперь вали.
Патрульные расступились, пропуская его к выходу. Хан Ло вышел из сарая, ощущая на себе их взгляды. Дождь тут же обрушился на него, но чернила, которые он так тщательно наносил, не поддавались воде: они высохли и въелись в кожу, превращаясь в прочную маску.
Он направился обратно к очереди, которая за это время заметно сократилась. Когда он приблизился, разговоры стихли. Все смотрели на него — каждый со своим выражением.
Старик Дун, стоявший ближе к началу очереди, покачал головой с грустной улыбкой:
— Ну и наказали тебя, Хан Ло? Не зря говорили — не высовывайся.
Молодой парень рядом с ним фыркнул:
— Думал, смешно будет, а получил по полной.
Но больше всего Хан Ло поразил взгляд Ли Чжэня. Тот стоял чуть поодаль, прислонившись к столбу, и смотрел на него не с насмешкой, а с пониманием. В его глазах читалось: «Я знаю, что это не просто шутка».
Когда очередь дошла до Хан Ло, повар-надзиратель, разливавший похлёбку, посмотрел на него с лёгким недоумением:
— Ну и видок у тебя сегодня.
Он покачал головой, но в голосе не было злобы — только обыденная констатация.
— Получай свою порцию.
Он налил ему миску похлёбки, поставив её аккуратно на край стола, чтобы не расплескать. Хлеб протянул обычный, средний — не самый свежий, но и не заплесневелый. Хан Ло молча взял еду и отошёл под навес.
Здесь его встретили новые взгляды. Кто-то отодвинулся, будто боясь заразиться его «глупостью». Кто-то, наоборот, с интересом рассматривал его лицо, пытаясь понять, что же такого особенного в этих кляксах.
Один из рабов, обычно молчаливый, неожиданно произнёс:
— Хорошие чернила. Не смываются.
Хан Ло лишь кивнул. Он понимал: любое лишнее слово сейчас может быть истолковано неправильно. Он быстро доел свою порцию, чувствуя, как десятки глаз следят за каждым его движением.
Когда он направился к выходу из лагеря, за его спиной снова поднялся шёпот. Но теперь в нём было не столько насмешек, сколько любопытства и даже… уважения. В мире, где каждый боялся привлечь к себе внимание, его выходка казалась если не умной, то хотя бы смелой.
Возвращаясь к своей пещере по раскисшей тропинке, Хан Ло размышлял над случившимся. Надзиратели оказались не такими уж бездушными: у них были свои интересы, своя усталость, своё нежелание лишней работы. Это открывало новые возможности… и новые риски.
В темноте пещеры, глядя на своё отражение в каменном «зеркале», Хан Ло понимал: сегодня ему повезло. Надзиратели оказались ленивее, чем подозрительны, и его выходка сошла ему с рук. Но это был опасный прецедент: любая ошибка теперь могла привести к совершенно неожиданному результату, и в следующий раз всё могло сложиться не так удачно.
Он усмехнулся своему отражению. Было наивно полагать, что все поверят в историю о случайно попавшей на лицо каракатице, когда он «ловил рыбу». Хоть он и старался сделать кляксы максимально естественными, похожими на результат неудачи, в угоду броскости и запоминаемости рисунок получился слишком уж выразительным. Любой внимательный человек мог заметить, что пятна расположены слишком удачно, чтобы быть случайными.
Но хоть мероприятие пошло не по плану, Хан Ло добился того, чего хотел. Теперь, когда в районе обвала обнаружат обрывки одежды с такими же чернильными пятнами, все сразу подумают о нём. Его нелепый образ прочно закрепился в памяти десятков людей — и надзирателей, и рабов.
«Идиот с чернилами на лице» — именно так его теперь запомнят. И когда он исчезнет, эта ассоциация станет ключевой уликой, подтверждающей его гибель в завале.
Хан Ло провёл рукой по лицу, чувствуя шероховатость засохших чернил. План работал, хоть и с неожиданными осложнениями. Теперь оставалось только дождаться подходящего момента и довести начатое до конца.
Он взял тряпку, смочил её в воде из сосуда и принялся тщательно оттирать чернила с лица. Процесс оказался сложнее, чем он предполагал: чернила действительно въелись глубоко, оставляя на коже тёмные разводы даже после интенсивного трения. Пришлось использовать немного песка и золы, чтобы окончательно избавиться от следов.
Когда лицо было очищено, Хан Ло восстановил повреждённую маскировку. Затем он перешёл к одежде. Чернильные пятна на рубахе и штанах теперь были слишком заметны, особенно после сегодняшнего инцидента. Хан Ло взял горсть влажной земли и начал аккуратно замазывать пятна, создавая на ткани неровный, грязевой узор. Он старался сделать так, чтобы при беглом взгляде издалека невозможно было разобрать, что это за пятна: просто грязь, как у всех остальных рабов. Главное было избежать проблем, если он случайно попадётся на глаза старшему надзирателю Ван Вэю.
Закончив с этим, Хан Ло почувствовал лёгкое облегчение. Его внешность снова стала неприметной, обычной для лагеря рабов. Теперь можно было заняться другими делами.
Он устроился на своём обычном месте для медитации, расставив перед собой подготовленные камни и сосуды с водой. Глубоко вздохнув, начал погружаться в состояние сосредоточенности. На этот раз его задача была сложнее: не просто удерживать связь с реальностью во время медитации, но и попытаться ощутить границы своего ментального мира, не теряя при этом контроля над внешними ощущениями.
Сначала всё шло как обычно: звуки дождя за стенами пещеры, тяжесть камня в руке, прохлада воды… Но по мере углубления в медитацию эти ощущения начали растворяться, уступая место образам ментального мира. Сознание Хан Ло скользило по грани между двумя реальностями.
Внезапно он ощутил нечто новое — тонкую, едва заметную вибрацию, исходящую из глубины его существа. Это было похоже на отзвук того самого ритуала, что он провёл несколько дней назад. Ментальный мир откликался — не как отдельное пространство, а как часть его самого.
Хан Ло попытался удержать это состояние, балансируя на грани. Он чувствовал тяжесть камня в руке и одновременно — лёгкость формирующихся символов в ментальном мире. Слышал шум дождя и — отдалённое эхо собственных мыслей.
Это было странное, почти болезненное ощущение раздвоенности, но в то же время — невероятно захватывающее. Впервые за всё время тренировок он почувствовал, что действительно