Он убрал городскую карту, достал другую — материковую. На ней Сияющая Гавань была всего лишь крупной точкой на побережье. За ней тянулись холмы и горы, обозначенные условными линиями. Там, за этой линией, жили те, чьи имена сегодня звучали в зале трактира.
Как бы ни делили ступени и уровни в этом мире, он хорошо знал: в самом начале всё упирается в то, насколько быстро человек может накапливать силы и насколько мягко тело переносит каждое продвижение. Сильная техника или хороший наставник мало что значат, если от каждого шага вперёд внутренности горят огнём, а кости трещат.
Травы были тем, что он понимал лучше других. И не только по названиям. Он видел, как в верхнем мире люди на первых ступенях либо задыхались под нагрузкой, либо шли легче и быстрее — только из за разницы в отварах и поддержке тела. Один и тот же метод, один и тот же наставник, но тот, кто пил правильно составленные настои, за год проходил то, на что у других уходили три, а иногда и не проходили вовсе.
Он посмотрел на свои руки. В этом теле они пока были слабыми, но память о работе с травами никуда не делась. Пальцы знали, как из одного и того же корня сделать просто горячий напиток, а как — настой, который действительно подпитывает кровь и нервы. Чем лучше он сможет использовать это знание здесь, тем меньше сил придётся тратить впустую, когда начнётся настоящая культивация.
Травяной двор был для него не мягким, а прагматичным выбором. С зверями он уже когда то работал — и слишком хорошо запомнил, чем оборачивается ошибка. С железом он обходился как с материалом, а не как с путём. Насекомые напоминали о старых опытах с ядами, которыми не хотелось дышать снова. А травы связывали прошлое и настоящее.
Он аккуратно сложил свитки и лёг, прислушиваясь к тихому гулу трактира внизу. Город дышал ровно. Где то дальше, за его стенами и дымкой холмов, шли свои игры. Здесь, на самом краю этих кругов, он впервые за долгое время мог выбирать направление сам.
Утром его разбудил не крик петуха, а звуки: стук посуды внизу, скрип половиц, далёкий барабанный бой со стороны рынка. Один глухой удар. Второй. Пауза. Три быстрых подряд.
— Опять людей зовут, — пробормотал кто то за стеной.
Он спустился в зал. Хозяин наливал похлёбку тем, кто собирался на пристань или в ремесленные ряды.
— Смотр у башни? — спросил Хан Ло, принимая миску.
— Сегодня, — кивнул хозяин. — К полудню будут смотреть. Если хочешь на это поглядеть, иди сейчас. Потом только спины увидишь.
— Плата в лавке при башне? — уточнил он.
— Там же, где всегда, — ответил хозяин. — Сначала монету на стол, потом табличку в руку, потом стой в ряду, пока наверху не надоешь.
Он вышел.
Рыночная башня стояла чуть выше торгового ряда, на перекрёстке улиц. Невысокая, но заметная. Внизу, у её подножия, уже собиралась толпа.
На утоптанной площадке перед башней строился ряд из юношей и девушек. Кто то был в грубой рабочей одежде, кто то — в своих лучших куртках. Лица у всех были разные: настороженные, упрямые, испуганные, равнодушные. Но в каждом взгляде читалась надежда, даже если её тщательно прятали.
Сбоку, у стены башни, сидели двое с дощечками. Перед ними — короткая очередь. Те, кто подходил, доставали монеты, передавали их, получали в обмен крошечные обожжённые таблички с выцарапанными знаками.
— Плата сюда, — повторял один из сидевших. — Без отметки в ряд не встаём.
Кто то клал монету не глядя. Кто то считал шёпотом, медля, словно отрывал от себя кусок. Взрослые, что стояли позади, смотрели молча, сдержанно. Лишь иногда кто то хватал молодого за локоть и шептал: «Думай», но потом отпускал.
Чуть в стороне от строящегося ряда стояли несколько человек в иной одежде. На одном — тёмно зелёная роба с узким узором по рукавам, напоминающим стебли. На другом — простая, но добротная серая одежда, на груди — стилизованный молот. Ещё двое выглядели совсем неприметно, но держались так, как держатся люди, привыкшие смотреть на других сверху вниз.
Они не вмешивались и не окликали никого. Просто смотрели. Иногда один из них что то тихо говорил другому, не меняя выражения лица.
Хан Ло стоял в тени навеса возле лавки с сушёными фруктами, глядя на всё это со стороны. Он слышал, как рядом кто то шепчет:
— Вон тот… опять пришёл. Видишь, в серой куртке? Уже третий раз.
— Упёртый, — ответил второй. — Или просто денег пока хватает.
Барабан бил размеренно, отмеряя время до начала настоящего отбора. В воздухе смешивались ожидание, лёгкий страх и шум рынка, который, несмотря ни на что, продолжал жить своей жизнью.
Он не стал ждать, пока начнут выкрикивать имена или давать команды. Ему было достаточно того, что он увидел: как люди платят за возможность встать в ряд, как те, кого прислали сверху, выбирают взглядом.
С площади он пошёл в ремесленный ряд, а оттуда — к дому Травяного двора.
Контора оказалась двухэтажным каменным домом с широкими окнами. Над дверью висела дощечка с выжженным стеблем и несколькими крупными листьями. Перед домом не толпились, но люди заходили и выходили регулярно.
Он задержался у соседней лавки, делая вид, что рассматривает связки лука. Из приоткрытой двери доносился запах земли, сушёной зелени и лёгкой горечи. Внутри говорили спокойными голосами.
Оттуда вышел старик с небольшим мешочком.
— Ну что? — спросил его кто то, подойдя.
— Сказали, что заготовка у меня не худшая, — ответил старик. — Цена… не как в сказке, но и не в грязь. Спорить не стал. Раз уж сами сказали — пусть будет так.
Они разговорились дальше о совсем простых вещах: о дожде, о том, что на нижнем рынке подорожала соль. Для них это был обычный визит. Для него же — напоминание: важны не только верхние дворы, где выращивают редкие травы, но и тихие места внизу, где решают, что именно дойдёт до сект и в чьи руки попадёт.
Если ему удастся закрепиться рядом с таким местом, не придётся сразу искать себе место в секте.
Он запомнил дверь, знак над ней и лица тех, кто входил и выходил, и, не задерживаясь лишнего, вернулся в общий поток ремесленного ряда. Чрезмерная любознательность в первый день была ни к чему.
Остаток дня он провёл так, как провёл бы любой чужак, решивший задержаться в