Структура была простой, но правильной. Никаких бесполезных вывертов. Ровное выравнивание вдоха и выдоха, мягкая фиксация внимания в одном месте, без излишнего насилия над телом.
«Как бы они это ни называли, основа есть основа, — подумал он. — Они не ломают, они ставят. Хороший знак».
Ночью в бараке стояла привычная для общих спален какофония: кто то тихо разговаривал шёпотом, кто то уже громко храпел, кто то ворочался, не находя удобного положения на непривычной койке.
Хан Ло лежал на спине, смотрел в темноту, где потолок почти не отличался от ночи за окном. Сквозь приоткрытую щель решётки пробивался слабый запах влажной земли и травы.
Он перебирал в уме услышанную сегодня схему, соотнося её с тем, что помнил. Четыре удара на вдох, два — задержка, шесть — выдох. При определённом ритме это было не идеально, но далеко не худшее из того, что он видел в слабых и средних школах верхнего мира.
Не техника. Но то, что позволяло технике лечь ровнее.
Он повернул голову. На соседней верхней койке, у окна, кто то тихо вздохнул во сне — судя по силуэту, тот самый парень с прямым взглядом. Даже во сне он не раскидывал руки и ноги, как многие, а лежал ровно, как воин под плащом.
«Принципиальные, но умеющие держать форму, — мелькнуло. — Посмотрим, насколько далеко тебя заведут твои принципы, и меня — мои».
Он закрыл глаза и выровнял дыхание, пока ещё просто следуя ритму, без попыток чего то почувствовать.
Четыре — вдох. Два — удержать. Шесть — выдох.
Никакая духовная энергия пока не откликалась. Но дыхание и тело встали так, как должны.
«Этого пока достаточно», — тихо отметил он.
Завтра начнётся всё настоящее. А сегодня он хотя бы видел, что под ногами не трясина.
Глава 25
Ночь не спешила уходить.
Где то в глубине барака кто то ещё тихо переговаривался шёпотом, но слова тонули в общем гуле дыхания. Один из соседей храпел — мерно и уверенно. Кто то во сне всхлипывал, потом затихал. Доски чуть поскрипывали, когда кто то ворочался на другой койке.
Хан Ло лежал с открытыми глазами, глядя в чёрный прямоугольник окна. За решёткой уже не угадывались ни силуэты холмов, ни террасы со склонами — только плотная темнота и редкое движение бледного тумана.
Он перевёл взгляд внутрь себя, к дыханию. Четыре — вдох. Два — задержка. Шесть — выдох. Не вслух, только в уме. Сердце било ровнее, чем в первые дни после побега, но всё ещё чувствовалось как чужой инструмент, с которым только привыкаешь обращаться.
«Если сейчас не начну, — подумал он, — то когда?»
Он осторожно приподнялся, чтобы доски под матрасом не заскрипели, сел на койке, спустив ступни на холодный пол. Шум вокруг почти не изменился — никто, кажется, не проснулся.
Сосед сверху, у окна, тот самый парень с прямым взглядом, дышал ровно, без храпа, без судорожных вдохов. Даже во сне в нём чувствовалась собранность.
Хан Ло нащупал край койки, сел поудобнее, выпрямил спину. Плечи опустил, позволив им расслабиться. Ладони положил на бёдра — не слишком напряжённо, но и не вяло.
Вспомнил инструктаж старшего.
«Вдох — на четыре удара сердца. Задержка — на два. Выдох — на шесть».
Он прикрыл глаза.
Раз. Два. Три. Четыре.
Вдох. Не слишком глубокий, не рвущий грудь, а просто ровный. Воздух входил прохладой, распирал рёбра, чуть касался горла.
Задержка. Два удара сердца. Выдох на шесть — медленный, через нос, чуть слышный. Живот не втянут, плечи не поднимаются.
Снова.
Раз. Два. Три. Четыре.
Он не пытался сразу «делать правильно». Только повторял структуру, позволяя телу вспомнить, как это — подчиняться ритму, а не случайному вдоху и выдоху.
Первые несколько циклов голова привычно пыталась унести его в сторону: то всплывали обрывки сегодняшних образов — террасы с травами, лица новеньких, — то обгоревший зал прошлой жизни, где клятвы жгли сильнее огня.
Он позволял этим картинкам всплывать — и уходить вместе с выдохом. Возвращал внимание туда, где сейчас было нужно: в область чуть ниже пупка, туда, куда учили смотреть многие школы, когда речь шла о дыхании и опоре.
Четыре — вдох. Два — задержка. Шесть — выдох.
Ничего не происходило.
Не было ни ожидаемого некоторыми новичками жара, ни покалывания в пальцах, ни лёгкого ветра в груди, о которых так любили рассказывать торговцы книжками «для быстрого пути». Воздух входил и выходил. Сердце билось. Мышцы постепенно расслаблялись под ровный счёт.
Он и не ждал иного.
«Если после всего, — спокойно отметил он, — я с первого же вечера начну чувствовать, как по мне бегут потоки, — это будет не путь, а насмешка».
Ещё вдох. Ещё выдох.
Он переключился на то, на что в таких практиках стоило смотреть в первую очередь.
Не на энергию — на ошибки.
Плечи? Чуть прижатые вперёд — он едва заметным усилием вернул их назад и вниз.
Шея? Есть привычка чуть вытягивать вперёд голову — оставшаяся с тех времён, когда приходилось сутками смотреть в записи, не поднимая взгляда. Он позволил подбородку слегка втянуться, продлевая линию позвоночника.
Живот? Напряжён. Не от страха, от многолетней привычки постоянно ждать удара. Он позволил себе на мгновение сделать выдох чуть свободнее, отпуская мышечный зажим.
Только это уже меняло всё.
Тело переставало быть сжатым в клубок, готовым в любой момент подскочить и бежать. Оно постепенно занимало то положение, в котором дыхание могло стелиться, а не пробиваться.
Четыре — вдох. Два — задержка. Шесть — выдох.
Он чувствовал — как человек, привыкший смотреть на техники изнутри, — что в самой практике нет ни опасных перегибов, ни насилия. Она не заставляла задерживать дыхание до темноты в глазах, не требовала рвать мышцы под вымышленную «огненную волну». Она делала то, что должна: выравнивала ритм.
«Хороший каркас, — отметил он. — Их кто то учил не с нуля».
Он вспомнил подготовительные практики в нескольких сектах верхнего мира. Где то их давали лишь самым способным, считая, что «остальные всё равно не дойдут». Где то, наоборот, заставляли всех подряд, не объясняя смысла, доводя до того, что люди ненавидели даже форму.
Здесь это выглядело… разумно. Не мягко, но по делу.
Он дышал дальше.
Шум барака постепенно отступал. Храп, шёпот, редкие вскрики во сне — всё это стало фоном. Не исчезло, но перестало