Как будто бы всё было продумано заранее, чтобы скрыть правду, чтобы спрятать боль, которую она мне причиняет.
Почему? Почему она не могла сказать мне правду? Почему я должен был догадываться, чувствовать, угадывать? Неужели я — настолько чужой, чтобы она могла так легко забыть о том, что когда-то нас связывало?
Но одновременно с этим ощущением предательства — я понимал.
Понимал, что осуждать её я не могу.
Я не в силах я был винить её, ведь я — искалеченный, разбитый, с ранами не только на теле, но и на душе. Моя магия — дикая, неконтролируемая — чуть было не уничтожила всё, что было дорого мне, и, в глубине, я знал: она, наверное, видела во мне опасность.
И я не могу ей упрекнуть за то, что она искала утешения, — пусть даже у другого. В конце концов, кто я такой, чтобы судить её за то, что она ищет свет, когда мне самому давно нечего держать в руке, кроме пепла?
Но при этом мне было обидно.
Обидно до глубины души. Обидно за то, что я — не тот могучий дракон, которым был когда-то, что магия и раны сделали меня чужим даже для себя. И теперь, когда я думаю о ней, о её тайных взглядах и тихих словах, я чувствую, как внутри всё сжалось, как будто бы я — пленник собственных чувств, заперт в камере из боли и разочарования.
Но я не могу остановить поток мыслей, не могу отрицать то, что чувствую.
Я знаю: она — часть меня, хоть и изменяет, хоть и скрывает это под маской заботы и любви.
Мне все еще казалось, что она вот-вот повернётся ко мне, и я смогу сказать ей — не словами, а тишиной, что я всё ещё жду её. Что она нужна мне. Сейчас! Как никогда раньше! Что ради нее я выкарабкивался из темноты. Что ради нее я выбрал жизнь…
— Я не имею права осуждать тебя, — мысленно прошептал я. — Ты тоже страдаешь, тоже ищет спасения. И, может быть, в глубине души ты всё ещё любишь меня.
Я не знаю, правда ли это. Не знаю, есть ли у меня ещё силы поверить в то, что даже в этом разрушенном мире, в сердце которого — предательство и боль, всё ещё есть что-то ценное.
Может быть, я всё ещё способен простить? Простить ее холод. Простить ее слабость.
А должен ли я прощать?
Острая боль от резкого движения пронзила меня, но что значит эта боль по сравнению с тем, какая боль терзает мою душу?
Глава 16
Чужая боль
Подняв на меня взгляд, обжигающий ненавистью и яростью, генерал сделал невероятное усилие, чтобы переставить ногу. Каждое движение казалось ему непосильным, словно внутренний пожар охватил его изнутри, а воля сопротивлялась боли.
— Давайте я помогу вам! — поспешно бросилась я к нему, чувствуя, как сердце сжимается от беспомощности. Но в этот момент вдруг прозвучал резкий рык — и я остановилась, словно удар молнии прошел по воздуху:
— Не трогай меня! — прорвалось из его горла, с такой яростью, что даже воздух вокруг словно сжался.
Я не знала, чем еще могла помочь. Перед глазами у меня мелькнули картины — его лицо, искаженное страданиями, тело, борющееся с болью, словно какой-то ужасный демон. Я видела, как ему невероятными усилиями удается просто стоять на ноге, которая, похоже, вот-вот предаст его.
— Не вздумай ко мне подходить! — сквозь зубы процедил генерал, словно его слова — последний щит, который держит его в этой борьбе.
Растерянная, я смотрела, как трость выпала из его руки и легла на роскошный ковер с узором, похожим на древние руны, — словно сама судьба решила оставить свой знак. Генерал, опершись рукой на стену, медленно, с трудом, опустился на край кресла. Его лицо — смесь боли, гнева и усталости, словно он на грани полного разрушения.
Я поспешила к трости, подняла ее и протянула ему.
— Может, не надо так резко вставать? — мягко спросила я, стараясь говорить спокойно, хоть внутри меня чувствовалось, будто я балансирую на тонкой грани. — Если вам больно, можете опереться на меня.
Он взглянул на меня с недоверчивым выражением, словно я сказала что-то совершенно абсурдное.
— На тебя? — произнес он, с легкой усмешкой, которая быстро исчезла, уступая место новым волнам боли.
— Да, на меня, — повторила я, внутренне напрягаясь, будто собиралась взять на себя весь этот груз. — Я могу помочь.
Генерал, словно услышав что-то невероятное, усмехнулся сквозь зубы:
— У тебя позвоночник на пол ссыплется, — произнес он, и в его голосе звучала ирония, и усталость.
Я почувствовала, как внутри зашевелилось что-то — смесь обиды и решимости.
— Еще чего! — заявила я, подставляя плечо, — я бабушек на себе носила! Средней крупности…
Он посмотрел на меня с недоверием, его глаза были полны боли и ярости, словно он боролся с внутренним штормом.
— Я вешу, как три такие бабушки, — добавил он с легкой улыбкой, — а то и четыре. Так что не ерунди.
— А давайте проверим? — предложила я, делая шаг вперед и снова подставляя плечо.
Он сжался, словно ощутив, что я действительно могу стать его опорой, и резко бросил:
— Еще чего! — и, с трудом собрав силы, встал с кресла, стоящего в коридоре сделал усилие и повернулся обратно в свою комнату.
Я последовала за ним.
Наконец, он сел, поставив трость на место, словно закончив еще одно сражение.
— Я понимаю, что помощь для вас — это слабость. Но вы не слабый, — тихо сказала я, стараясь донести до него свою искреннюю мысль. — Сила — не в том, чтобы не просить о помощи, а в том, чтобы уметь ее принимать, когда она действительно нужна.
Генерал посмотрел на меня долгим взглядом, в котором читалась вся гамма чувств — от гнева до отчаяния.
— И сколько же вам заплатили за то, чтобы я побыл вашей обузой? — прошептал он, и в его голосе прозвучала горечь, словно он уже давно смирился с этой мыслью.
Пока я думала, что ответить на стене за его спиной прямо по обоям поползли предупреждающи языки пламени. Позади меня что-то с грохотом упало на пол.
Но как только я протянула руку, чтобы помочь, стены комнаты вдруг затрещали. Люстра на потолке зазвенела, а я резко сделала шаг назад. Но что-то говорило, что уже поздно.
Глава 17