6
Уриэла открыла глаза и села на кровати; руки ее дрожали, виски холодил ледяной пот, сердце колотилось в груди. Матери рядом не было — а куда она ушла? в туалет? в сад? с этим-то револьвером? Она вышла из комнаты — за порогом кромешная тьма, свет нигде не горит, везде только мрак, музыки не слышно, зато время от времени слышатся стоны, восклицания, протесты, как было и во сне, будто длинные руки кошмара протянулись в реальность и вновь вцепились ей в волосы. Это напугало девушку, она отшатнулась и прошла мимо поверженных тел матери и Нимио, их не заметив, не споткнувшись о них, не задев их; Уриэла остановилась перед дверью гостиной, где спали дети, открыла ее, зажгла свет: дети спят. Выключив свет и закрыв дверь, она направилась к лестнице и в туманном предрассветном мареве то ли краем глаза увидела, то ли догадалась, что двери в комнаты сестер распахнуты и оттуда тянет холодом.
Уриэла побежала по лестнице вниз, но, не успев ступить на последнюю ступеньку, в сумеречный полусвет, нос к носу столкнулась с Красоткой, что поднималась навстречу. Два лица соприкоснулись. От Красотки несло вареными сардельками. Уриэла ее и не знала, и знала: она видела ее во сне, вдыхала ее запах, слышала ее смех. Красотка остановилась, не сводя с нее глаз, осматривая ее быстро и жадно, словно ощупывая взглядом. Обе стояли, преграждая друг другу дорогу. Красотка улыбнулась: как же нравятся ей эти привередливые девочки, словно принцессы из волшебной сказки, а какие у них изящные шейки — хрустящие, будто косточки едва вылупившихся цыплят; она удивилась: девушка почти ее ровесница, и обе даже похожи, только Красотка блондинка, а Уриэла — жгучая брюнетка. Улыбка Красотки сделалась еще шире, она уже хотела обхватить руками шею Уриэлы и послушать, как захрустят эти цыплячьи косточки, но тут Уриэла посмотрела на что-то у нее за спиной и крикнула: «Берегись!» Красотка моментально оглянулась, приняв защитную позу, и этого краткого мига Уриэле хватило, чтобы одним испуганным проблеском проскользнуть мимо, а потом устремиться дальше по коридору в гостиную. Красотка растерянно облизнула губы, но Уриэла была уже далеко. На миг Уриэла все же обернулась: Красотка, хохоча, манила ее к себе рукой, словно в цирк зазывала; никогда не забыть Уриэле этого смеха — к своему несчастью, она будет хранить его в сердце до конца жизни. Красотка покачивала белобрысой головой, не веря в удавшийся розыгрыш: прямо из рук усвистала, думала она, экая кабаниха, надо же, есть еще на свете такие женщины, такие дикие кабаны.
И пошла наверх, желая убедиться в гибели команданте. Если он и вправду мертв, то приказ об отходе придется отдавать ей самой, потому что на Доктора М., пьяного в стельку, рассчитывать было нельзя: его видели забавляющимся с трупами девушек.
На втором этаже Красотка опознала команданте Нимио Кадену и отнеслась к нему с презрением. Задумалась: кто эта мертвая женщина с ним рядом, не хозяйка ли дома? Похоже на то, подумала она, увидев рядом с женщиной револьвер, напоминающий игрушку, но именно он, судя по всему, и стал причиной смерти команданте; «да эта сеньора еще в большей степени кабаниха, — с искренним восхищением сказала себе Красотка, — вот бы мне самой ее прикончить!»
И отдала приказ уходить.
Доктора М. несли на руках, как мешок, повязав ему, вроде слюнявчика, клетчатую скатерть. Он что-то бормотал, как безумец, булькая словами, уподобившись римскому императору на руках своих солдат в триумфальном шествии. Несшие его соратники шутили, а он гладил их по окровавленным головам и даже обмочился; над всей процессией стоял пар не успевшей остыть крови. Они шли по коридору, сплошь заваленному телами. Проходя мимо, они, отказывая мертвым в покое, всаживали пули в трупы, и те подпрыгивали, словно танцуя: казалось, покойники исполняют очередной бульеренге или очередную кумбию.
И вот они с видом победителей выходят из дома, запрыгивают один за другим в кузов грузовика, тащат с собой бутылки с водкой, а во рту у них тают куриные ножки, ломтики рыбы, куски торта с цветами бузины.
— Спасибочки за вечеринку! — крикнул неизвестно кому один громила. Чей-то голос назвал его Шкафом, другие его обругали, еще кто-то сказал, что по профессии он душитель, а по воскресеньям — цирковой клоун. Другого звали Черным Дарвином, еще одного — Небо Цапля, и оба они вместе пили и обнимались. В этой процессии призраков шествовали Шкварка и Клещ, чрезвычайно довольные впечатлениями от сестер Кайседо: воспоминанием об их лицах, об их ужасе, пережитом в собственных постелях девушек, о запахе их шеек в своих руках. Из-за дверей гостиной Уриэла смотрела, как проходят они мимо, а потом бросилась к окнам, чтобы видеть, как отъезжает наполненный ими грузовик, длинный и черный, как гроб. Уриэла услышала, что в доме стоит мертвая тишина. Вспомнила о детях в гостиной на втором этаже и с ужасом подумала, не спят ли все они мертвым сном. Подумала об отце. Подумала о сестрах, о ледяном холоде, которым веяло из открытых дверей сестриных комнат. А при мысли о матери в ней что-то надломилось: ей показалось, что она сейчас сойдет с ума.
Уриэла бросилась на улицу.
7
Словно скатившись с горы в пропасть, ступила она на мостовую. Ей почудилось, что теперь она на той стороне, в мире мертвых, что перед ней их прозрачные стеклянные лица. Она чувствовала, что какое-то насекомое сидит у нее внутри и жалит ее разум: мертвецов было великое множество, но они не сталкивались, не препятствовали ей, они были прозрачными, одни проходили других насквозь, будто рассекая воздух, а вокруг — сотни тысяч лиц. Застыв, словно в ступоре, она ощутила, что отделяется от себя самой. Бред ее отличался поразительной ясностью: она была уверена, что думает наоборот, что говорит задом наперед, что разум ее распадается, что если бы сейчас, в эту секунду, она смогла посмотреть на себя со стороны, то увидела бы птицу, или рыбу, или стул, но только не себя, и сама она стала бы струйкой дыма. И тогда, словно вынимая ее из пропасти, с ней рядом мимолетно прозвучал голос Хуаны Колимы: «Эта крышка плохо кроет. Босой на ступень не наступлю». Отчуждение пролегло белой