Я взял себя в руки, сказал себе, что ни в коем случае нельзя ехать домой, именно туда, нет, нет, и дал другой адрес, поближе, на улицу Аустру, к тете. Подумал, что все это просто наваждение, я ведь все время проверял, не преследуют ли меня на этой пустынной улице и, потом, как он мог угнаться за мной, я молодой и худощавый, у меня широкий шаг, и я почти бежал, а этот коротышка толстый и старый; правда, когда я проверял, нет ли за мной слежки, до того как выйти на площадь, я не посмотрел на противоположную сторону, и позже, колеся по улицам и копаясь в своих сложных переживаниях, я не оглядывался, кроме того, толстые-то они толстые, но у них большой охотничий стаж, у этих лягавых, они умеют травить зверя; и как иначе понять балетный номер лысого уродца? Ну, а если мне все-таки почудилось? Может быть, он удивился, что я бежал, бежал, потом вдруг остановился и прижался к стене… Может, я даже напугал этого недоростка. Разве нормальные люди так ходят? Во всяком случае, я должен быть очень внимателен. Я выкинул из головы мысли о собственной трусости, о том, что, отказавшись от девушки, я отказался от самого притягательного, что есть в жизни, и задался вопросом, не взбредет ли в голову этому сыщику, если он действительно сыщик и шел за мной по улице неслучайно, вернуться туда же во второй половине дня специально для того, чтобы караулить там до вечера и застукать нас обоих — меня-то ладно, так ведь еще и нового связного; а вот это не должно было случиться. Было бы лучше, если бы я туда больше не пошел, сообщил бы — но кому? — и как затем восстановить связь? А если бы я потерял связь, как, через кого мне удалось бы скрыться, где я достал бы документы, квартиру и т. д.?
И наконец, даже если допустить, что и впрямь здесь что-то нечисто, хотя уверенности не было никакой, то как мог этот сыщик угадать, что у меня, рыскавшего сегодня по стольким улицам, непрерывно менявшего направления, предстоит через несколько часов встреча, именно на этой улице, одной из бесчисленных, по которым я носился. Абсурд. Неужели я просто струсил? Но если шпик был мало-мальски опытный, он, вероятно, мог бы определить, какая была та самая, искомая улица, ведь по ней я шел иначе, совершенно иначе. Не знаю, во всяком случае пойти на встречу было абсолютно необходимо, надо было все сообщить новому связному, сказать быстро — на одном дыхании, и пусть решает сам. Он найдет выход! Кому-то было поручено заботиться обо мне, кому-то, о ком я даже понятия не имел, как он выглядит, но этот кто-то знал, что надо делать, он, несомненно, подумает и решит за меня. Я почувствовал облегчение.
Машина остановилась на улице Аустру у перекрестка, шофер не должен был видеть, в какой дом я войду, хватит того, что он знал улицу, а это было плохо, очень плохо, хотя ничего такого он во мне заметить не мог, просто молодой человек, который сел в такси, не более того. Я протянул деньги шоферу, и неожиданно он мне сказал: вам повезло, что я там проезжал, а то бы вас сцапали. Кто? — возмутился я. Человек немолодой, он понимающе усмехнулся: с нашим-то опытом, мы всегда видим, у кого деловая встреча, у кого любовное свидание, у кого… ну, вот как у вас. Как же вы это видите? — вздрогнул я. А так, по тому, как человек ведет себя в машине, улыбается ли он, волнуется, признаков много… Не понимаю, о чем вы говорите, оборвал я его холодно, и дал на чай. Открыл дверцу. Он открыл свою и широко улыбнулся; у вас я на чай не возьму, но мне хотелось бы пожать вам руку. Меня захлестнула теплая волна благодарности, я чуть не обнял его, но удержался: чего вы хотите, непонятно — я хлопнул дверцей, не пожал ему руку и неторопливым шагом удалился. Должно быть, это был сочувствующий — член партии вел бы себя не так, — а я оскорбил его. Но ведь могло быть и иначе, попадались и такие, редко, но попадались, и ни к чему было признавать то, о чем он только догадывался. Я действовал правильно, и все-таки мне было грустно.
Я должен войти в дом только тогда, когда такси проедет мимо меня и исчезнет за углом. Сзади никаких звуков. Впереди еще несколько домов… Несколько секунд. Сзади послышался шум мотора, машина тронулась с места, проехала мимо, завернула за угол. Я находился рядом с нужной мне дверью. Надо было как-то договориться с тетей, что я у нее сегодня переночую, домой идти было нельзя. У тети не было политического чутья, самое большее она заподозрила бы пирушку с приятелями или свидание с девушкой… кроме того, она была мне теткой по отцовской линии, отношений с мамой не поддерживала, они терпеть не могли друг друга, так что она все равно ничего бы ей не сказала. Дом мне не понравился сразу. Я его знал, но на этот раз он мне не понравился: несколько пятиэтажных корпусов, расположенных в глубину, на улицу выходит высокая стена, между стеной и корпусами асфальтированная дорожка, которую все называют аллеей. Квартира в самом дальнем корпусе, это было некстати — нечто вроде мышеловки. Я ступил на аллею с тяжелой душой. Сегодня мне было не по себе, как никогда. Если бы я рассказал об этом Ликэ, он бы надо мной посмеялся, но я не смогу ему рассказать ни сегодня, ни в другой раз. Скорей всего, я был не в своей тарелке, именно потому что лишился его: я привык, — он думает и решает за меня.
Итак, я отказался от всего во имя идеи, но человек так устроен, что всегда испытывает потребность в персонификации, а так как я отказал в доверии обществу, его институтам, собственным родителям, я уже давно им абсолютно не доверял, то целиком доверился этому незнакомому мне человеку без имени, без прошлого, с другим, чем у меня, будущим, который пришел ко мне сквозь непроглядную тьму; мы шли плечом к плечу, и он мне помогал