Разве не странно проверять свою приверженность идее методом пытки? Ненормально, конечно, но что поделаешь, в такое суровое время, пока идет война, то же самое (в каком-то смысле) происходит и с теми, кто в окопах, проверка ценой жизни, своей неотторжимости от идеи, проверка, неподвластная разуму, порождающая полную кинестезию организма. Один мой знакомый, студент, под пытками начал кричать: меня обманули, мне говорили об идеях, о диалектике, а это же совсем другое, что общего между идеями и физической болью. Его тут же, конечно, развязали, дали ему сигарет, коньяку, и он написал все, что знал, — хорошо, что знал он мало, его больше не мучили, хотя свои пятнадцать лет тюрьмы он получил, ясно, полный срок ему отбывать не придется, но я себя спрашиваю: как он выдерживает сам себя? не замучил ли его стыд? Я ему не завидую. Даже у этой стены с некоторыми ее характерными деталями, нет, даже здесь я ему не завидую. Что может быть общего между идеями и физической болью? А вот ведь, оказывается, может.
И еще: какую ценность имеет идея, ради которой ты не рискуешь ничем, не теряешь ничего, не страдаешь никак? Возможно, спустя годы, в мире, где не будет войн, станут рассуждать иначе, хорошо, если это будет возможно, но проживи я хоть сто лет, я бы все равно чувствовал то же самое и каждый раз, услыша чьи-то разглагольствования, спрашивал себя: такой, да чтобы выдержал? Чем и сколь долго он способен рисковать ради идей, которые провозглашает своими? Наверно, я слегка деформирован, но каждая эпоха деформирует на свой лад или, скажем, так, формирует по-своему. Как вы мне говорили, эти ваши ублюдки считают, что я держался смело, — вероятно, потому и откладывают казнь, хотят посмотреть, как я буду держаться под этой новой пыткой, пыткой воображением, — но, честно говоря, это не было смелостью, это было странным отсутствием страха. Не знаю, чем объяснить, но, за исключением двух отмеченных мною случаев, страха я не испытывал. С тех пор, как я здесь один, он воровато шевелится, почти неслышно плещется где-то очень глубоко, пытаясь найти трещинку в фундаменте и просочиться, но я все время настороже, я не даю ему пробиться, а это главное.
Как-то ночью меня разбудили, втолкнули в машину и отвезли в здание со специально оборудованными помещениями, какое-то время продержали в ожидании, а потом — снова в машину, снова на «базу»: психологический трюк. Вам, как специалисту, известный. Но по дороге обратно, и это я хочу рассказать, может быть, вам покажется интересным — идея, случайно, не ваша? — они меня высадили, где-то в начале улицы Плевны, там, где мусорная свалка — вы ее знаете, — и сказали: иди, сейчас мы отправим тебя на тот свет. Кто-то хохотнул: при попытке к бегству. Щелкнули курки револьверов. Наверняка — психологический трюк; вот только они слишком часто прибегали к такой формулировке, чтобы быть абсолютно уверенным. Я отверг предположение, будто это не всерьез, пули не должны застигнуть меня врасплох. Я не хотел умереть в дурацком перепуге.
Я пошел, и так как тело у меня одеревенело от неподвижности, идти было приятно. Вокруг — мусор, отбросы. Небо темное, мутное, покрытое серыми, очень низкими облаками. И вдруг я почувствовал себя свободным. Свободой, которая не зависит от других, которую никто отнять не может, а смерть стала просто небытием. Еще секунда, минута, вечность, не важно, я уже чувствовал себя в вечности, они ведь пробовали все, или почти все, могли меня убить — не сейчас, так в следующий раз, — но большего они не могли, я же был свободным, как никогда. Свобода — это отсутствие страха, когда не боишься ничего; но отсутствие страха не есть смелость, быть смелым — значит быть сильнее страха.
Мне не дано знать, почему тогда я дрожал в кресле, почему совсем недавно задыхался и почему в тот раз, на свалке, имея у себя за спиной вооруженных бандитов, ощутил такую упоительную легкость, такую безграничную свободу. Бывают состояния, для которых слов не существует, — или я их не знаю. Такие состояния я могу только перечислить. Вы считаете, что страх вернется, станет сильнее, приступы будут чаще — может, и так, — я жду. Я отвергаю страх, презираю его, буду бороться изо всех сил. Знаю, легко говорить громкие слова, когда его нет. Сейчас, во всяком случае, я чувствую себя свободным, состояние вам неведомое, словами я его выразить не могу, как не смог уловить и передать состояние страха — я описываю лишь его физиологические проявления, а это ничего не объясняет.
Дело было под утро, допрос шел к концу, мы были одни — я и прокурор, который так до конца и не подал виду, что знал меня по салону Карлы-Шарлоты, что женат на моей крестной, держался очень сурово, быть может, он сражался даже не со мной, а с самим собой, каким мог бы стать, с собственной юностью — кто не был молод, какое пусть самое последнее ничтожество хоть раз в жизни не мечтало о чем-нибудь возвышенном… Допрос проходил без применения силы, в тех, других, он участия не принимал, как бы не подозревал об их существовании, таковы правила игры; он мне предъявлял вещественные доказательства, улики, чьи-то свидетельские показания и т. д., я все отрицал, и он знал, что я буду отрицать, но по тем же правилам игры должен существовать и протокол допроса, проведенного, так сказать, по всей форме, а то как же? Он очень устал, был серо-зеленый, лицо подергивалось в нервном тике. Кончив меня допрашивать, встал не сразу — может быть, не было сил, так он вымотался, — не глядя на меня, было не очень даже понятно, к кому он обращается, сказал: ваша ошибка в том, что вы смешиваете… да, путаете два разных плана: идеи и жизнь. Он закурил сигарету и теперь внимательно разглядывал почти невидимые струйки дыма. Истина, справедливость, красота, несомненно, кто же спорит, все эти понятия близки и дороги нашему сердцу, само собой, и… кто будет возражать, каждому человеку, я имею в виду — культурному — приятно слушать хорошую музыку, любоваться прекрасной картиной (у него было много полотен Лукиана [18],