Ясно, он хотел от меня избавиться, но я явился туда не просто так, поэтому прирос к стулу и упорно гнул свою линию: святая, ангел, мученица, возразил я, это все голые, пустые метафоры, и меня, повторяю, не интересует, что вы ей сделали или чего не сделали, я хочу знать, какой была эта женщина, с которой вы прожили столько лет, вернее, какой она вам… вам… тебе кажется (какого черта, что это я ему говорю «вы»). Он снова бросил на меня быстрый, короткий, холодный, подозрительный взгляд: женщина, если ты хочешь придерживаться этой… земной терминологии, прямая, честная, добрая… безукоризненно нравственная… Я взорвался: оставим в покое нравственность. Я сюда пришел действительно не для того, чтобы судить, но не надо же все-таки забывать, что ни один из вас не может служить образцом нравственности, так что ангелы и мученики тут ни при чем. Прямая, пожалуй, честная — смотря что вкладывать в это понятие, добрая? что-то не заметил, думаю, меньше всего ей присуще именно это качество. Трагическим жестом сорвав очки, закинув в благородном гневе голову, он, задыхаясь, выдавил: как ты смеешь говорить так о своей матери, ты, ребенок, ее дитя… Чистейшей воды плеоназм, заметил я, если она — моя мать, ясно, я — ее дитя… И потом, я давно уже не дитя, ты это знаешь прекрасно. А коль скоро я взрослый, я имею право и обязан иметь свое мнение о ком и о чем угодно… Он поднял кверху указательный палец правой руки: только в том случае, если знаешь все обстоятельства. Вот именно, воскликнул я, об этом и речь, затем я сюда и пришел. Чтобы знать все обстоятельства. У него начался очередной приступ кашля. После чего замогильный голос сообщил: не смею вознести до нее даже свои, ничтожные, мысли — и снова кашель, явно нарочитый. Дверь открылась, и вышеупомянутая мадам принялась его заклинать: Валентин, дорогой, ты же знаешь, тебе нельзя утомляться, доктор запретил тебе всякие перегрузки… И грозно в мой адрес: а вы что же, не видите, в каком он состоянии? Я ответил: в состоянии без состояния. Он закрыл глаза, взмахнул правой рукой и чуть слышно прошептал: ступай, мой милый, и не сбейся с пути. Я что-то буркнул и под эскортом мадам покинул помещение.
Когда я вышел на улицу, я еще был очень зол, но через несколько часов все это выветрилось у меня из головы. Больше я его не вспоминал, даже то, что он больной и старый. Неопытность не знает жалости, ибо не обладает воображением. Через некоторое время, как гром среди ясного неба, объявился мой бывший отец, именно тогда, когда я меньше всего этого ожидал: я был в гимназии, звонок возвестил конец перемены, и я собирался идти в класс, это был последний урок, как вдруг на меня налетел очаровательный Валентин, высокий, подтянутый, свежий, весьма деловито настроенный: ах, дорогой, какая тут неразбериха, я тебя еле нашел, живо, вместе пообедаем. Я был в замешательстве: во-первых, его появление для меня было полной неожиданностью, и во-вторых, он был так не похож на ту хрипящую развалину, какой я его застал в глубоком кресле, он был снова элегантным красавцем, как когда-то, в дни моего детства, и эти два совершенно разных облика смешивались и путались у меня в голове; все-таки я из себя выдавил: да, но… у меня еще один урок. Чепуха, засмеялся он, беря меня за руку, при чем тут урок, я говорил с директором, все уладилось. Я больше не спорил и покорно двинулся за ним; мне очень не нравилось, что, несясь по коридорам и лестницам пустой гимназии — урок уже начался, — Валентин тянул меня за руку как маленького. Я вспомнил, что уже слышал, и не раз, эту фразу, обладавшую магической силой: чепуха, я говорил с директором, все уладилось. Она мне была знакома по салону Карлы-Шарлоты. У нас в стране было множество законов и правил, хватило бы не то что на одно, на три государства, иногда они были чертовски запутанные, малейший шаг казался совершенно невозможным, каким бы законным он ни был, но стоило раздаться чудодейственному — «Сезам, откройся»: «чепуха, я говорил с директором, все уладилось», — как и вправду все улаживалось, будь то по закону или нет.
Хотя я был несколько ошарашен его появлением, заставшим меня врасплох, и озабочен тем, чтобы не отставать от него, двигавшегося стремительным, упругим шагом, я все-таки успел заметить, что он одет изысканно, во все новое. Когда мы сели в лимузин — это была машина какого-то учреждения — и он, развалясь на сиденье и кряхтя — то ли от удовольствия, то ли, что вероятнее, потому что устал от беготни, повернулся ко мне, внимательно посмотрел и скорчил недовольную гримасу: фи, в гимназической форме! Глянул на часы: поздно. К тому же, моя партикулярная одежда была ничуть не лучше. Задумчиво: н-да, тебе пора сшить приличный костюм, уж очень ты смахиваешь на молодого пролетария, хоть и с образованием. Я занял выжидательную позицию. Прошлый раз наступал я, но, понеся тяжелые потери, вынужден был отступить, теперь инициатива была в его руках, я понятия не имел, чего он хочет и хочет ли чего — запоздалый прилив родительских чувств? Я замкнулся в молчании, никаких вопросов, никакого удивления, ничто меня не интересует. Да и он, закурив, молча уставился в окно, вероятно, ничего там не видя, похоже, он, как говорится, впал в задумчивость.
Ералаш в моей голове от несовместимости двух его ипостасей, конечно, был, особенно вначале,