По мере того как идут съемки и перед ними развертывается «вторичное» нарушение порядка, они начинают ощущать всю нелепость создавшейся ситуации. Майор даже задает вопрос своему другу, секретарю парткома: «Думаешь, нашей вины нет в этой истории?», но, не получив ответа, доводит съемки до конца. Смутное прозрение троих взрослых людей, казалось бы, могущих трезво и по-человечески оценить ситуацию, ни к чему не приводит. Они, в конечном счете, тоже ведут себя безответственно, как бы прячась за ту слепую волю, которая и поставила их всех в ложное положение. В результате этот «воспитательный эксперимент» уже после окончания съемки заканчивается еще одной дракой, нелепой, случайной, еще более жестокой и страшной по своим последствиям. Автор не назойливо, а как бы отстраненно, но последовательно и методично высвечивает мысль, что безответственность, от кого бы она ни исходила, — это одна из форм бесчеловечности, возможно, не убивающая мгновенно, но действующая постепенно с тем же смертельным исходом. И здесь Х. Пэтрашку смыкается с Л. Деметриус, потому что в эгоизме родителей Чобану тоже заложена безответственность по отношению к детям. Исходя из этого, естественным будет искать наибольшую человечность там, где проявляет себя и наибольшая ответственность.
Наивысшую меру ответственности берут на себя герои повестей Иоана Григореску «Борьбы со сном» и Пауля Джорджеску «Перед молчанием». Опря Добрикэ, двадцатидвухлетний рабочий типографии, герой повести И. Григореску, и его сверстник — выходец из буржуазной семьи, безымянный герой повести П. Джорджеску, оба члены Союза коммунистической молодежи, оба участники подпольной борьбы коммунистов против фашизма, против буржуазного строя, за новый социальный порядок, в котором должны быть созданы условия человеческого, не только материального, но и духовного существования. Несмотря на разное социальное происхождение, на различные уровни интеллектуальности, на то, что первый живет только конкретной работой активиста-подпольщика, а второй еще и философствует, оба они едины в том, что добровольно возложили на себя ответственность за судьбу народа, проявив тем свою глубочайшую человечность. Их этика зиждется на обостренном чувстве социальной справедливости, их чувства и идейность образуют единый сплав.
«Идеи не существуют вне нас, как некие вещи, которыми можно воспользоваться или пренебречь, идеи нельзя увидеть, они невидимы, они сами образ нашего видения. Идеи — это не концепции, абстракции, а кристаллизация чувствования, существования…» — размышляет герой повести П. Джорджеску. «Идея по-настоящему могуча тогда, когда она поднимает на борьбу мирных людей, обычных, благополучных и непосредственно не затронутых. В наш век эта идея — коммунизм». Склонный к самоанализу, герой П. Джорджеску, сидя в тюремной камере, лихорадочно заполняет тетрадь «перед молчанием», в ожидании казни. Он пишет: «Я не был человеком, предназначенным для действия, для борьбы, я не имел никакого призвания, никаких качеств, чтобы стать политическим деятелем, и еще меньше, чтобы стать героем, об этом нет и речи, но история обрушилась на человечество, фашизм злобно и упорно грозится уничтожить всех нас, поэтому не было времени на раздумья, у нас нет времени. Мне было бы стыдно оставаться в стороне, я бы умер от стыда, будь это так, я боялся бы своего собственного равнодушия больше, чем чего бы то ни было. Отдав все, что я имел, я обогатился, я получил то ощущение солидарности в действиях, перед которым любое другое чувство кажется слабым и вялым, я обрел ту напряженность, которая дает ощущение полноты жизни. Чего же большего может ждать человек?»
Это признание безымянного героя, отдавшего жизнь за торжество идей социализма, как бы замыкает круг размышлений румынских писателей о гуманизме, о человечности и бесчеловечности. Человечность в социалистическом обществе стала всеобщим достоянием, но за нее нужно бороться, чтобы быть достойным ее, нужно ее охранять, чтобы она осеняла всех людей.
Ю. Кожевников
Ремус Лука
СВАДЕБНАЯ РУБАШКА
Перевод Д. Шполянской.
В мясоед 1925 года Лайош Ковач, из Кэрпиниша, выдал свою старшую дочь Эсти за Петрю Кирилэ, сына Павла Кирилэ. Уже второй раз роднились между собой эти две самые уважаемые в селе семьи. Кирилэ были люди не слишком богатые, зато трудолюбивые и дружные, любители повеселиться, голосистые певцы, прославленные плясуны. Ковачи гордились и своим мадьярским происхождением, и тем, что они принадлежали к обширному роду известных возчиков и купцов, исколесивших половину страны в своих длинных, крытых рогожей повозках, запряженных малорослыми конями. Свадьба была веселая, шумная; к полуночи у гостей голова кругом пошла от лившейся рекой пшеничной водки и не прекращавшейся с самого вечера лихой пляски.
Вот тогда-то двоюродный брат жениха, двадцатичетырехлетний Ион Кирилэ, увидел сквозь густой, точно туман, табачный дым, что Анти Ковач, один из братьев невесты, прижал в угол Клари Сабо, целует ее и тискает, а девушка, хихикая, позволяет ему это и сопротивляется только для виду.
Ион Кирилэ, пошатываясь, подошел к ним и гневно спросил:
— Эй, Анти, ты что делаешь с девушкой? Ты же знаешь: она помолвлена с моим братом.
— Да брось, ведь я ее не съем! — И Анти засмеялся, продолжая сжимать талию Клари. Засмеялась от щекотки и девушка, — она была слегка под хмельком, — и щелкнула Иона по носу. Раззадорившись, дал ему щелчок и Анти, и ни они сами, ни окружающие не заметили, как тяжело дышит не сводивший с них глаз Ион. Потом девушка, не вырываясь из объятий парня, опять щелкнула Иона, захлебывавшийся от смеха Анти — тоже, а Ион Кирилэ, побагровев, выхватил из-за пояса нож и, пырнув Анти раз и другой, распорол ему живот снизу доверху.
На свадьбе словно буря забушевала. Ковачи набросились на Иона, а родные Кирилэ, даже не сообразив, что случилось, кинулись его защищать. В бешенстве колотили кого попало, не разбирая… Когда поняли, что произошло убийство, все разбежались кто куда, чтобы не оказаться свидетелями на суде. Лишь несколько человек из семьи Ковачей и жених Петря Кирилэ потащили на жандармский пост Иона, который плакал навзрыд и требовал нож, — вонзить его себе в сердце.
На суде присяжные, все до одного румыны, под впечатлением речи адвоката, который три часа