— Сбегай-ка и скажи, пусть кто-нибудь придет мне на подмогу, не то до полудня проваландаюсь.
Вдруг слышу, словно лошади загрохотали копытами над головой.
— Гром, гром, гром! — заверещал этот недоносок, поднял с земли камень и запрыгал на одной ноге.
— Тебе говорю, сходи, — кричу я ему. Но чертово отродье ни с места.
А эти в доме вот-вот сцепятся, видно, в глазах помутилось от злости. Слушаю я их, и мне хочется только одного — сбежать в лес и плюнуть на все. В родительском доме, сколько я себя помню, не случалось ничего похожего.
— Ты что, не слышал, как загремело? Ведь впервой в этом году.
И Тикэ принялся скакать на одной ноге, бить себя камнем по голове и визжать как зарезанный.
Лер, лееер
Голова моя железная.
Лер, лееер
Голова моя железная.
Лер, лееер
Голова моя железная.
И так минут пять без остановки. Мальчишка всерьез колотил себя по лбу булыжником. Когда перестал, вид у него был осоловелый. Лоб покраснел и распух.
— Ну и крепкий же у тебя лоб, Тикэ, как у козла!
Как раз в это время тесть вышел из дома, и, приметив его, Тикэ опять взялся за свое. Стал ударять себя камнем по лбу еще усерднее, чем раньше. Видно, хотел, чтобы и отец на него полюбовался.
Гром гремит.
Бабы собираются…
Наконец мы с тестем взгромоздились на телегу, и я хлестнул лошадей. До самой Бобейки не останавливались.
Наладили мы плуг, впрягли лошадей и стали пахать. Тесть взялся за рукоятки плуга, а я был за погоныча. Но как я ни вел лошадей, никак не мог ему угодить. Лицо его побагровело, и я видел, как злоба вскипает и накапливается в нем с каждой бороздой. Но чем больше он злился, тем быстрее я гнал лошадей, тем чаще охаживал их кнутом. Ну постой, думаю, выбью из тебя лень, лодырь проклятый, всю зиму штаны просиживал, а мною помыкал, как слугой. Чтоб ты провалился, мироед проклятый. Тесть бежал за плугом, едва переводя дух.
— Потише, не гони, как конокрад! — наконец не выдержал он и стал ругать лошадей. Только их и ругал.
Все повадки Ирофтей перенял от Саветы, а Мария от них обоих. Они злились на весь белый свет, даже птиц небесных ненавидели, и доброго слова от них никто не слышал. Одну ругань и проклятья. Послушаешь, бывало, и страшно станет. Поэтому тесть сейчас ругался без передышки, видно, хотел выговориться, дома-то помалкивал в тряпочку. Бесстыдные, похабные слова сыпались с его языка, как солома с молотилки. А я гнал лошадей все быстрее и быстрее. Чтобы насолить ему! Так тебе и надо, старый хрен, думал я. Лошади покрылись пеной, но я не давал им спуску.
Вот так мы и продвигались все дальше и дальше. Я то и дело хлестал лошадей под брюхо. Вдруг плуг зазвенел, лошади рванулись вперед. Вижу, плуг выскочил из борозды, а тесть скатился вниз и лежит далеко позади, раскинув руки, потому как поле здесь проходит по гребню, вроде конька на крыше дома. Полежал он так какое-то время, потом, вижу, встает, отряхивает свою драную шапку, напяливает ее на голову и, едва волоча ноги, спускается к селу, напрямик через поле. Вижу, что он удаляется, и принимаюсь кричать. Никакого толку, притворяется, что не слышит.
— Пошли хоть Тикэ или Марию, — надрываюсь я, — не могу же я пахать один.
Но этот остолоп ушел да и все. Не нравится, видите ли, ему работать. Пристрастился к болтовне и картишкам. Вот дело-то в чем! Не стал пахать потому, что есть на кого свалить. «Ни дна тебе ни покрышки, — думал я, — ушел, а я тут паши один твою землю».
Но от злости проку мало. Я перезапряг лошадей, освободил вожжи, набросил их себе на шею и вернул плуг в борозду. Лошади шагали тяжело. Не привыкли пахать без погоныча. С грехом пополам поработал я так до полудня. Из дома никто не пришел. Ни этот выродок Тикэ, ни Мария. В полдень я распряг лошадей и привязал их к телеге, чтобы покормились. Мою руки и тоже полдничаю. Не успел я поесть, как увидел подле себя двоюродного братца Василе Ропотэ. Мы поздоровались, и он присел рядом на плуг.
— Один надрываешься, братишка?
— Один. Тесть только, только ушел, — говорю я, чтобы не выглядеть совсем дураком.
— Как только, только, да я его сам видел. Слышал, как он ругался. Ведь я тоже пашу здесь рядом.
Я промолчал, сделал вид, что думаю о другом. А он снова за свое:
— Сдается мне, что не очень тебе сладко у этих Ламбру, не так ли, братец?
— Хотя бы и так. Что из того? — отвечаю.
— Слышал, что в доме у них целыми днями свара, скандалы.
— С кем не бывает, дом не церковь.
Понимаешь? Хоть это был двоюродный мой братишка, все же не хотелось ему жаловаться, что мне так не повезло. Я и со стариком своим об этом ни словом не обмолвился. Не люблю жаловаться. Как ни старался Василе у меня выведать, я держался своего, что они, мол, люди не хуже других. Что, как зятю, мне полагается терпеть. А в остальном все в порядке. Ха! Ха! Ха! Далее смех разбирает. Вот жизнь проклятая. Мы оба долго молчали, как немые. Я размышлял, что мне и в самом деле не очень-то повезло. И только я подумал, что лучше бы мне совсем не жениться или взять другую бабу, слышу, как брат говорит, словно угадав мою мысль:
— Ладно, Исайя, потерпи маленько, скоро избавишься от всего этого. Создадим такое коллективное хозяйство, закачаешься. Придет конец твоим мукам. Отведем тебе участок под дом, переберешься туда со своей барыней и заживешь. Правда, там тоже придется потрудиться, но сколько бы ты ни работал, будешь знать, что работаешь на себя.
— Нет. Нет. Брось попусту болтать о коллективе. Мне и в голову такое не идет.
А по правде-то говоря, мне бы совсем не помешало жить отдельно от тестя