Подошел к стариковскому дому, отворил дверь. Сначала раздался свист, какое-то шевеление, и тут на меня обрушился удар чем-то тяжелым, вроде железного лома. Потом посыпались удары по голове, затылку, бокам. Я рванулся и хотел перемахнуть через порог, но словно гвоздь вонзился мне в голову, и я рухнул. Удары прекратились. Я услышал приглушенный разговор, шаги, и три тени нагнулись надо мной. На мгновение пришел в себя и попытался подняться. И вот тогда я увидел лицо Чуя, его губастый рот, Ирофтея и Савету. Чья-то рука пригвоздила меня к земле, и мне нанесли новый удар по спине. Я взвыл.
Тогда кто-то принялся колотить меня по голове, и после каждого удара я слышал свистящее дыхание Саветы. Кто-то мелкими поспешными шагами подошел ко мне, и я ощутил, как веревка обвивается вокруг горла и душит меня. Я захрипел. Они поволокли меня по земле к сараю. Потом раздался пронзительный крик маленького Тикэ:
— Они его убивают! На помощь! Убивают!
Все разбежались. Они хотели затащить меня в сарай или в хлев, повесить, а потом сказать, что нашли меня в петле. Украденная, добытая нечестным путем земля ослепила их. Жалко им было с ней расставаться. Земля затмила все перед ними, ветер швырнул им в глаза горсть земли и ослепил их.
Прошло немало времени, пока я очнулся и развязал на шее веревку. Холод пронизывал меня. Мне становилось все холоднее и холоднее, я стал дрожать. Казалось, будто я лежу голой спиной на льдине. Холод одолевал меня, но я боялся дрожать: мне представлялось, что у меня выросли длинные ледяные руки, тонкие, белые, и я опасался, кабы они не сломались, если я буду дрожать или шевелиться.
Ума не приложу, сколько это продолжалось. Знаю только, что я с трудом поднялся и, спотыкаясь, добрался до огорода. Упал, снова поднялся и двинулся к изгороди.
Как сквозь сон помню, что в эту ночь я увидел, как в саду у Соломии цвел шиповник. Возможно, он расцвел именно в ту ночь. Я дотащился кое-как до края участка, теряя последние силы, ноги, словно свинцовые, становились все тяжелее и тяжелее и казались чужими. Голова то и дело падала на грудь.
Потом силы совсем покинули меня, и я упал. Лежал, уткнувшись в землю, и мне чудилось, что она проглатывает меня, что я погружаюсь все глубже и глубже и мне не за что ухватиться. Я чувствовал под собой пропасть, черную бездонную пропасть, она становилась все глубже и глубже, а я падал все ниже, легко, как во сне, и черная пропасть подо мной распахивалась все шире, и так тянулось до бесконечности. Я закричал, и вдруг меня осенило. Я понял, что карабкаюсь на Бобейку. Поднимаюсь и падаю и снова поднимаюсь… Напрягая последние силы, я взобрался на холм, и он показался мне головокружительно высоким. Наверху я упал измученный, как после адского труда.
Сколько я пролежал — не знаю. Когда я очнулся, на зубах у меня были трава и земля. Я кусал землю, как девушку, и в воображении моем мелькал цветущий шиповник. Я стал отплевываться: весенняя трава был сладкой, земля клейкой и горькой. Все лицо у меня было залеплено землей.
Я лежал на спине, глядел на небо и звезды, и мне становилось все теплее. Приятное и ласковое тепло разливалось по телу, и мне вдруг показалось, что я становлюсь легче, отрываюсь от земли и поднимаюсь все выше и выше к звездам, как утренняя дымка.
1959
Хория Пэтрашку
ВОСПИТАТЕЛЬНЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ
…Я вечно буду скитальцем и везде буду чужим. Но я никогда не буду несчастным, ибо всегда что-нибудь послужит мне опорой: мои руки, или дерево, или свежее дыхание земли.
Перевод М. Малобродской.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
К полудню стало невыносимо жарко.
Казалось, что горячий, сухой воздух буквально загорелся и над опустевшим пляжем вьются очертания огромных прозрачных языков пламени. Солнце осветило все, вплоть до капелек влаги, спрятанных в листве плакучих ив, обозначивших излучину реки у полустанка; сдержанно, спокойно покачиваясь, они будто плакали, роняя маслянистые тяжелые слезы. Время остановилось — жестокое, сводящее с ума пекло лишило его сил…
I
Прислонившись к дощатой стене ресторана «Чайка», чернявый старшина милиции курил без всякого удовольствия. Наглухо застегнутый форменный китель из грубого сукна душил его. Зной смягчил суровые, резкие черты его лица, и сейчас словно проявился его спокойный, кроткий нрав добродушного человека.
— Эй, товарищ, вас хватит солнечный удар, — обратился он вдруг к Томе, который находился в двух шагах от него, на самом солнцепеке.
Официант Тома сидел на террасе в одних брюках и дремал, уронив голову на столик. Его сильно покрасневшие плечи покрылись какими-то странными пятнами молочно-розового цвета.
— У вас спина как у вареного рака, — продолжал милиционер монотонным голосом, едва скрывая томившую его скуку. — Весь будете в волдырях, так и до беды недалеко, поверьте уж мне. Наденьте что-нибудь. Или идите сюда, в тень… Ей-богу, худо вам придется!
— Не придется, — глухо прозвучал голос из-под волосатых рук, лежащих на столе вокруг головы. — Я привык. Могу сидеть на солнце сколько влезет. У меня хорошие пигменты!
Старшина бросил сигарету; описав кривую над перилами, она опустилась на песок пляжа, но не погасла, от нее все еще шел голубоватый дымок.
— Что у вас?
— У меня хорошая пигментация кожи, — уточнил официант, почувствовав, как за уши потекли струйки пота.
— Вот как?! — удивился чернявый. — Что ж! Если вы говорите, что у вас… такая штуковина, тогда другое дело: можно сидеть на солнце.
Река несла с гор чистые воды. На другом берегу, за пляжем, два крестьянина дремали на скамейке перед полустанком, у высокой железнодорожной насыпи. Разомлевшие от жары, они медленно клонились друг к другу — вот-вот стукнутся головами. Но тут они оба вздрагивали как по команде и принимали прежние позы, но тотчас же, словно два лунатика, снова начинали клониться друг к другу.
Старуха в черном, неся охапку травы, спускалась с насыпи, направляясь к узкому горбатому мосту через реку, соединяющему территорию полустанка с пляжем. С террасы старшина видел приближающуюся фигуру женщины; она показалась ему знакомой, но он не мог вспомнить, где встречал ее.
— Когда они обещались приехать? — спросил Тома, поднимая голову и жмурясь от яркого света.
— Сам не знаю. Должны бы уже быть здесь, — ответил старшина.
— С народом вам повезло, — заметил