Весь состав оживился; стоящие у окон принялись кричать:
— Эй, Рипу! Иди сюда!
— Какой там из вас Рипу?
— Куда смотришь, подойди ближе!
Рипу так напряженно вглядывался в каждый вагон, что почувствовал резь в глазах, и без того уставших; но все напрасно: река разносила слова по воздуху, путая их, кидая куда попало, среди ив; голос будто доходил то с одной, то с другой стороны.
— Давай шевелись, а то поезд тронется!..
— Эй, ты! Этот же тебя знает!
— Рипу! Рипу!.. На той неделе мне встретилась твоя матушка! Говорила, скучает по тебе… Еще говорила, что младшая сестренка твоя, та, которая корью болела, вроде бы…
Майор сделал ему знак рукой, будто говоря: «Чего ждешь? Иди!» Смущенный юноша немного поколебался, не решаясь оторваться от группы и направиться к берегу. Кто-то ободряюще ткнул его в плечо. Оказалось — старшина.
И вдруг сначала едва уловимый, затем все нарастающий, страшный вой, словно взрыв, поднялся с трибун; шум, похожий на предсмертный крик; страшный, оглушительный, нелепый рев взмыл к небу и, превратившись в чудовищный, прерывистый хохот, опустился на пляж, раскачивая ивы, словно ветер, чтобы в конце концов пронестись над рекой глухим стоном, сопровождая отъехавший поезд.
— …Что же я ей скажу? Что, стало быть… если ты… здоров, эй!..
Больше ничего расслышать не удалось.
Гуси старухи, испугавшись шума, как по команде в возбуждении взвились с моста в воздух. Они сперва полетели низко над рекой в сторону горы, тяжело взмахивая крыльями, стелились над водой, поднимая рыхлые водяные облака, переливающиеся на солнце всеми цветами радуги. Но вскоре птицы изменили направление и повернули к берегу; одна за другой, они с глухим стуком натыкались на стволы ив, и множество белых блестящих перьев поплыли, покачиваясь, в воздухе.
— Будьте вы трижды прокляты, прости меня, господи! — закричала старуха с моста. — Чтоб вас унесла эта самая бенгальская чума, про которую мне говорил мой второй муж, царство ему небесное, всю душу у меня вымотали! Дались мне на погибель, чертовы твари, разрази вас гром! Эй, ты, подлюга хохлатая, эй! Ты куда? — орала она, захлебываясь от ярости.
И быстро пошла назад, да так, что настил моста загудел.
— Куда, куда, куда? — вопила она и, не поправляя растрепавшиеся волосы, направилась к далеким ивам, где остановились ее гуси.
Павелиу пытался стряхнуть с себя опьянение: чуть приподняв голову, он внимательно следил прищуренными глазами за всем, что происходило на террасе. И не потому, что ощущал потребность присоединиться к деятельности остальных; он просто хотел узнать, замечено ли его относительное отсутствие, в котором он себе прекрасно отдавал отчет. И если заметно, то как на это прореагировали.
Он увидел, что кто-то снимает со лба майора платок, складывает и отдает ему. «Что случилось?» — «Ничего! Тебе лучше?» — «Да. Что там за шум?» — «Нет никакого шума, старик, не волнуйся; ничего не случилось, ты просто разговаривал во сне!» — «Я сказал какую-нибудь глупость?» — «Ни единой». — «Все-таки, что за шум?» — «Какой там шум? Поезд подходит». — «В самом деле?» — «В самом деле, на сей раз он идет со стороны вокзала!»
Затем действительно подошел пригородный поезд с набитыми до отказа зелеными закопченными вагонами, потом оттуда донеслись крики, кто-то делал отчаянные знаки рукой, где-то летели какие-то гуси, а еще позже (девушка, в присутствии которой он рыгнул, находилась здесь, рядом) поезд тронулся и исчез, — тогда лишь Павелиу понял, что окончательно протрезвел.
Он поднялся и пошел прямо к Дрэгану.
— Товарищ секретарь, — обратился он к нему, — товарищ секретарь! Почему вы им не сообщите, а? В конце концов какой смысл скрывать от них?
Ему хотелось сказать: совершенно бессмысленно скрывать от его двух учеников, что они свободны и им предстоит лишь выполнить простую формальность; узнав об этом, они, несомненно, будут гораздо лучше выполнять то, что от них требуется, так как одно дело — выполнять задание, когда тебе ничего не угрожает, и совсем другое — делать это, не переставая опасаться, и не без основания, что ты последний день на свободе.
Но ему так и не удалось высказаться, он только успел услышать, как Рипу вслух рассуждает сам с собой:
— Кто же это меня звал, а?
Он даже заметил его усталое лицо с отсутствующим взглядом окруженных синевой глаз. Мгновением позже на террасе прозвучал зычный голос старшины:
— Товарищ майор, что прикажете дальше?
— Как что, Думитреску? — удивился майор. — Разбить голову официанту!
Разгоряченная обгорелая шея… Эта толстая шея, усеянная белыми прозрачными пузырьками, словно кусок тухлой свинины. Вся в каких-то странных пятнах молочно-розового цвета; тонкая белая кожа, обожженная солнцем, которая скоро начнет шелушиться.
«Ниже руки, — приказал Шерер, — ниже руки, опусти их ему на плечи, доложи их как следует на плечи!»
«Так?» — спросил он.
«Да, теперь хорошо. Оставайтесь оба в этой позе».
И снова эта потная шея, эта обожженная солнцем кожа. Поглаживая ее, пальцы поднимались к мочкам — крупным, жирным мочкам, за которыми беспрерывно трепетали артерии, подчиняясь ритму биения сердца. Он задержал там руки, чувствуя, как под пальцами пульсирует жизнь человека; жизнь официанта; под его пальцами текла жизнь Томы…
«Рипу, — шепнул ему Тома, — смотри, не бей слишком сильно, а то рана опять откроется!» — «Не беспокойтесь, шеф, — ответил он ему тоже шепотом, пытаясь ободряюще улыбнуться, — не беспокойтесь, вы даже не почувствуете; не бойтесь, стекло держится на одном гвозде, оно сейчас же свалится!»
Вдруг поднялся легкий, сухой, теплый ветерок; повеяло ароматом елей, запахом гор, предвещающим дождь. «Кто же это звал меня, кто ты? Узнал меня и окликнул? И что ты хотел мне сказать, что пытался мне втолковать? И — самое главное — как звать тебя?»
— Эй, немец, что вы там делаете?
— Меняю бобину, товарищ майор! — объяснил Шерер.
— Давайте скорее, а то сейчас нам свалится на голову весь народ со стадиона!
— Что поделаешь, товарищ майор, — отозвался Шерер, — это не человек, а механизм! Станьте на мое место, если вам так уж хочется.
— Ладно, ладно! — пробормотал майор примирительно. — Занимайтесь своим делом! А нервы бросьте; а то у всех нас, к сожалению, нервов хоть отбавляй!
«…Кто же ты был, тот, в поезде, что хотел сказать мне? О матушке, а может, и о всех наших? А про матушку-то, про матушку, что ты хотел сказать? Где же я тебя возьму сейчас, братец ты мой? Где мне взять тебя, бродягу несчастного? Кто же ты был, тот, кто кричал мне что-то из вагона?»
— Плачешь, что ли, Рипу? — спросил его Тома. — Ну, ты! — тотчас же воскликнул он, чувствуя, как пальцы юноши сжимают