Когда пришла Фрейя, действиями Мейнир стало проще управлять. Потому что подкреплённые способностями приказы прекрасно обходили языковой барьер, а словами объясняться гораздо проще, чем жестами. Так Мейнир заняли домашними делами, чтобы она не пугала своим неестественным бездействием. Элеонора же потихоньку бередила душу, что начало оживлять Мейнир.
Только увидев Мейлира, Мейнир узнала в нём аристократа и подумала, что вот теперь всё станет понятно. Как раньше. Она даже готова была снова оказаться побитой. Это неприятно — после воздействия Элеоноры Мейнир смогла так подумать, но зато тоже понятно. Вместо этого Мейлир попытался с ней поговорить. Узнал от других хранителей, что Мейнир, похоже, не понимала местного языка, поэтому перебирал те языки, которые знал, пока она не среагировала на знакомые слова.
— Как тебя зовут? — спросил тогда Мейлир.
Мейнир склонила голову к плечу, растерявшись. Вопрос звучал так, что на него нужно было дать ответ. Не как те вопросы, на которые положено отвечать молчанием, чтобы не отхватить. Но какой ответ она должна дать? Мейнир звали по-разному, в основном это были ругательства. Надо ли перечислять все? Почему этот господин просто не может называть как угодно? Обычно так и делали.
Пальцы, тепло которых ощущались даже сквозь перчатку, осторожно коснулись подбородка, заставляя поднять голову. Мейнир ведь привыкла, что обычно не имеет права смотреть хозяину в лицо. Это слишком дерзко для вещи. От чужой руки по телу распространялось приятное живое тепло. Не похожее на то, что получала Мейнир, забирая жизни. То тепло, та жизнь, которой ей действительно не хватало. И тогда, впервые за много лет, Мейнир почувствовала, как потеплели глаза от подступивших к ним слёз, потому что волосы Мейлира напомнили ей и о девочке, и о цыплёнке.
— Боже, да что с тобой? — тихо, даже без раздражения вздохнул Мейлир и обнял её, пытаясь успокоить.
Мейнир долго плакала, не понимая, почему слёзы всё никак не останавливаются, почему вдруг её отпустило привычное безучастие. И почему этот человек так странно себя вёл. Мейнир не знала, что хватать могут совсем не грубо, касаться — очень осторожно, не стремясь причинить боль. И от этого ещё сильнее хотелось плакать.
— И всё же, каково твоё имя? — снова спросил Мейлир, когда она успокоилась.
— Мейнир, — ответила, вспомнив то обращение, которое не было ругательством.
Кажется, Мейлиру что-то не понравилось в ответе, но он только кивнул с улыбкой. И попросил следовать за ним. Именно попросил. Тем тоном, на который Мейнир могла среагировать и послушаться, но вежливо. Как человека. Мейлир познакомил её с другими хранителями, научил их понимать. Рассказал, что было известно, о сложившейся ситуации. Уже тогда Мейнир подумала, что всё безнадёжно, но ничего не сказала. Её ведь не спрашивали.
Зато Мейлир очень часто интересовался самочувствием. Настойчиво интересовался, поэтому приходилось отвечать. А для этого пришлось начать прислушиваться к собственным чувствам. С удивлением обнаружить, что они всё же есть. Или появились под влиянием чужой силы? Мейнир казалось, что она очнулась от долгого-долгого сна.
— Мейнир, не бойся быть со всеми, не надо прятаться, — то и дело напоминал Мейлир, чуть крепче сжимая руку. — Ты никому не навредишь, а даже если что-то пойдёт не так, просто позови меня, я это исправлю. Однако если тебе всё равно неспокойно, просто будь рядом со мной, мне ты не сделаешь хуже.
Мейнир не была в этом уверена, но знала, что нужно соглашаться, ведь у неё не может быть своего мнения. Правда, то и дело Мейлир пытался объяснить, что это тоже не так. Что её мысли, чувства, желания не только должны быть, но и имеют значение. Такое же, как и у других хранителей. Мейнир оказалось очень трудно это понять. Скорее всего, будь она обычным человеком, с детства прожившим в рабстве, она бы и не поняла. Но прошлая жизнь вместе с тем казалась будто чужой, поэтому мешала меньше, чем могла бы.
Однако хотя влияние Мейлира было значительным, но всё же недостаточным. Потому что очень сильно продолжал влиять осколок, особенно ночью. Успокоить его помогало сначала пение Сюзанны, а потом — появление Гленды и Эрланна. Первая познакомила с доселе невиданным, лёгким и светлым чувством — надеждой, а второй в целом сделал состояние хранителей стабильнее.
Мейнир никогда не была такой живой, как в замке, даже если казалась остальным слишком вялой, тихой и апатичной. И если бы могла радоваться, то в конце призналась бы, что была рада оказаться здесь. Даже если обречена умереть.
Глава 52: Священная птица
Гленде было очень страшно. Она ничего не видела, не могла пошевелиться, а все звуки казались очень далёкими. Словно сознание держалось в уже мёртвом теле. Гленда не могла уследить за течением времени, не отличала сон от бодрствования.
Иногда она ощущала рядом присутствие Мастера. Он что-то говорил, но не получалось разобрать слов, а интонация усиливала страх. Иногда Гленде казалось, что где-то рядом находится и тяжко вздыхает Ингрид. А может, звуки и присутствие ей только снились? Может, она и вовсе умерла и именно так выглядит существование до перерождения?
Вместе с тем у Гленды было много времени, чтобы обдумать последний разговор. Возвращаясь к нему, хранительница понимала, что не может ненавидеть Мастера, хотя его стараниями была прикована к кровати, уподобившись одной из кукол, которых он делал. Всё же она была в своём теле, но ощущала это так, словно в нём не осталось ничего человеческого. Это ужасное состояние, и если кто-то считает, что доводить до него нормально, это нельзя понять и простить. Забрать не только свободу, но можно сказать, жизнь, при этом оставив висеть во мраке сознание, ничуть не лучше убийства.
За это нужно