Оказавшись на улице, Федор вытащил мобильный и набрал своему юристу.
– Мы сможем подделать документы?
– Что? – удивились на том конце.
– Жена слишком много получила, хочу ее проучить.
Глава 18
Когда дверь захлопнулась, я скатилась по стенке и дрожащей ладонью прикрыла губы. Меня колотило, дыхание было сбивчивым, сердце едва не выскакивало из груди. Комната казалась, плыла, настолько я перенервничала. И нет, никакое сообщение в 112 я не отправила, врала прямо в глаза Феде, врала и надеялась, что пронесет.
Не знаю, каким чудом, но Латыпов вдруг отшатнулся и ушел, злой, словно сама смерть. А я так и осталась тут – одна, с раздраем в душе. Не сразу заметила, что по щекам катились слезы, соленные, горькие, до ужаса обидные. Меня сделали не женщиной, а боевой машиной, у которой не должно быть слабых сторон. А я хотела другого… совсем другого.
Я так искренне нуждалась в поддержке, в опоре, защите. Банально в человеческом добром словом… да хоть в ком-то. Наверное, поэтому и схватила телефон с пола, и набрала Глеба. Он был единственным, кому я могла позвонить.
– Да, Ксюша, – Троцкий ответил на первый же звонок.
– Глеб, – я всхлипнула прямо в трубку.
– Ты плачешь? Ты где? Сейчас приеду! – последовал его ответ, такой быстрый и в то же время такой важный. Другой бы задал тысячу вопросов, может, поругался, что я сама себе могилу рою, но не Глеб. И я вдруг ощутила себя нужной, не для глажки, готовки и уборки. А просто нужной.
– Дома, скину адрес в смс.
– Буду через минут тридцать, может раньше.
Пока я ждала Троцкого, немного успокоилась. Хотя все еще нервно поглядывала на дверь, измеряла шагами комнату, и будто ждала чего-то плохого. Федора, который вот-вот схватит меня за горло или ударит. Столько лет прожила с мужчиной, и не заметила в нем монстра. Бывает же так…
Сердце казалось, онемело, до того происходящее ввергло его в шок. Мне необходимо быть сильной, ведь сама ввязалась в эту борьбу, только как оставаться на борту, когда силы между мужчиной и женщиной изначально неравны.
Облокотившись о подоконник, я разглядывая ноги в домашних тапочках. Когда входная дверь скрипнула, я вздрогнула и тут же напряглась. К счастью, это Глеб вошел. Он остановился на пороге, помедлив всего несколько секунд. Его взгляд скользнул по мне, затем по квартире, и снова вернулся на меня.
В несколько шагов, Троцкий стремительно сократил между нами расстояние. А дальше… дальше я толком не знаю, что произошло. Глеб приблизился, затем положил руки мне на плечи и прижал к себе. Сильно-сильно. Он стал медленно гладить меня по спине, так словно я маленькая девочка, которая нуждалась в его защите. И я, невольно поддалась порыву, уткнулась носом в его грудь, и сама вся прижалась к нему. Это было какое-то давно забытое ощущение: тепла, родного плеча, защиты. Да, в конце концов, ощущение женщины. Той, к которой шли по первому звонку, той, которую обнимали лишь бы она перестала переживать. Я позабыла, каково это, когда вот так чувствуешь.
– Не бойся, – только и сказал он, не представляя, сколько значили для меня его слова в эту минуту.
И я перестала бояться, хотя, наверное, даже не так. Я отключила мозг, заставила себя забыть обо всем и просто раствориться в этом моменте. Мне было плохо, мне казалось, что мою жизнь, хорошую по всем меркам, кто-то нагло украл. Одиночество теперь ходило по пятам не только в этой квартире, стены которой пропитались воспоминаниями чего-то хорошего. Одиночество, как предвестник смерти, преследовало по углам, на улицах, даже в шумных супермаркетах. Я старалась не заострять на этом внимание, думать о чем-то другом или вообще не думать.
Чаще убиралась, порой до износа натирала окна, умывальник или полы. Пока руки не уставали, пока мышцы не ломили от боли. И только после позволяла себе выдохнуть. Таким образом, я обманывала сама себя, что стало проще. И на работе задерживалась, и в бумажках активно ковырялась. И даже этот план мести придумала, лишь бы чем-то заполнить дыру в груди.
А когда Федор ударил меня, я неожиданно ясно ощутила, что дыру невозможно заполнить. Однако от нее есть лекарство – другой человек. И этот человек был рядом, я ему явно нравилась, иначе какой бы мужчина стал помогать бескорыстно женщине. Смотреть таким разгоряченным взглядом, бить другого человека.
Поэтому когда Глеб на миг взглянул в мои глаза, я позволила себе перестать оглядываться назад, позволила ему взять то, что наверняка он и сам хотел. И в тот же момент мужские губы коснулись моих. Быстро напористо, со звериной жадностью. От этих поцелуев у меня аж сердце забилось быстрее, и по телу прошла мелкая дрожь. Приятная, какая-то безумная, напоминающая касание электротоков, опускаясь между бедер.
Руки Глеба блуждали по моему телу, его язык дарил вкус опьяненных поцелуев. Сладких. Преступных, но таких необходимых. А уж когда Троцкий задрал подол моей юбки, сжав с такой необузданной силой кожу ягодиц, я не сдержалась – сорвалась на стон.
Эти поцелуй, какие-то сумасшедшие, становились горячее, ярче, несдержаннее. Я летела в пропасть, я вспыхнула как спичка. Слишком быстро. Катастрофично. А уж когда почувствовала ответное возбуждение, упирающееся прямо в меня под язычком молнии, снова простонала.
Мамочки… Мне не восемнадцать, а я горю как девчонка. Сгораю даже…
Давно со мной такого не было, наверное, ни с одним мужчиной, даже с бывшим мужем. Троцкий не спрашивал. Он брал. То, что хотел. И я была, возможно, лишь одним из элементов его хотелок. И даже понимая все это, я позволила. Плюнув на все. Пусть так. Пусть неправильно. Но как же хотелось иногда побыть немного неправильной, испорченный, зато счастливой.
Глеб на миг отстранился, шумно выдохнув, и мазнув по мне ошалелым, довольным взглядом. И вновь с жаром его губы накрыли мои, срывая до стонов поцелуи.
Чувствовала ли я себя в этот момент глупой? Нет. Я просто заблудилась в себе, и это была цена моего падения. Во тьму под названием Глеб. И я вдруг ответила на эти ласки: обвила Троцкого руками вокруг шеи, изогнулась, провела по плечам, зарываясь пальцами в его волосах. Мне понравилось, как бы