Демонология и охота на ведьм. Средневековые гримуары, шабаши и бесовские жонки - Марина Валентиновна Голубева. Страница 13

Три темы соединялись в настоящую симфонию конца всего земного великолепия.

Во-первых, тема ухода, растворения в вечности. Где все те, кто ранее наполнял мир своим великолепием? Тема бренности, тщеты и смертности всего земного звучала своеобразным лейтмотивом, повторяющейся фразой Ubi sunt? («Где они?»).

Второй темой, столь поражающей наших современников в культуре эпохи Возрождения и Нового времени, были картины тления, распада плоти, всего того, что некогда было красотой человека. И эти темы нашли отражение в великолепном по своей реалистичности изобразительном искусстве XVI–XVII веков, в котором сложилось даже целое направление ванитас (от латинского vanitas — «суета, тщеславие, бренность»). Для живописи этого направления характерна особая, даже противоестественная эстетика смерти: изображение черепов, костей, кладбищенских склепов и т. д.

Идеи бессмысленности и конечности жизни выражались в третьей теме — макабре, мотиве пляски смерти, вовлекающей в свой хоровод людей всех возрастов и занятий. Пляшущие скелеты, ведущие за собой представителей всех сословий, красовались на стенах храмов и склепов, на страницах книг и манускриптов. А листы гравюр, изображавших такие шествия, были весьма популярны даже среди небогатых горожан. Самое масштабное изображение плясок смерти украшало крытую галерею Кладбища невинноубиенных младенцев в Париже, за которым в русской традиции закрепилось название Кладбище невинных.

^{Пляска смерти}

^{Михаэль Вольгемут. 1493. The Metropolitan Museum of Art}

Слово «макабр» (macabre или macabrér) имеет неясную этимологию, Й. Хёйзинга предполагает, что изначально, возможно, так звали какого-то художника — основоположника жанра плясок смерти, но с течением времени его имя превратилось в название направления не только в изобразительном искусстве, но и в литературе, в театральных постановках и в мировоззрении в целом [52].

Тема смерти, которая властвует над жизнью, звучит даже в знаменитом студенческом гимне «Гаудеамус», который был сочинен в XIII или XIV веке студентами Гейдельбергского или Парижского университета. Многие студенты и в наше время с гордостью поют этот гимн, чеканная латынь которого кажется такой бодрой и жизнеутверждающей. Но на самом деле это совершенно не так. Студенческий гимн посвящен все тем же темам Ubi sunt? и Vita nostra brevis — «Наша жизнь коротка». Если не считать нескольких последних строк, в которых провозглашается здравица академии и профессорам, в торжественных строках старинного гимна слышна все та же неизбежность и близость смерти.

Нельзя сказать, что тема смерти и даже любование ею были присущи только искусству и мировоззрению интеллектуальной элиты эпохи позднего Средневековья. Условия Средних веков вообще и позднего Средневековья в частности были таковы, что любой человек, а простолюдин особенно, постоянно чувствовал присутствие смерти. Она была рядом, бродила по улицам городов в маске чумного доктора, кружила стаями воронья над полями сражений, хватала костлявой рукой за лохмотья нищего, плясала в облике скелета на многочисленных кладбищах. Они располагались в центре поселений вокруг храмов, поэтому не только смерть, но и мертвецы постоянно находились рядом с живыми.

Люди даже испытывали какую-то тягу к кладбищам, которые на исходе Средневековья превратились в настоящие культурные центры, где люди прогуливались, общались, смотрели выступления комедиантов, выбирали товары в лавках торговцев. Например, самое известное в Париже Кладбище невинных еще в XVII веке представляло собой открытую торговую галерею, где расположились книготорговцы, галантерейщики и белошвейки. Люди прогуливались, покупали, продавали, пили, зазывали посетителей — прямо за кладбищенской оградой, без удивления взирая не только на погребения, но и на эксгумации и перезахоронения останков, происходившие там ежедневно. Запахи, казалось, не доставляли посетителям никаких неудобств.

Согласно свидетельствам историков, на этом некрополе за время его существования (XII–XVIII века) было захоронено около двух миллионов человек, а слои захоронений уходили на глубину 10 метров. Время от времени кости ранее похороненных сносили в катакомбы рядом с кладбищем и просто складывали в кучи. Во время эпидемий умерших хоронили в общих, наспех вырытых могилах. И никого это не смущало. Со временем кладбище стало рассадником инфекции, оно испускало запах, из-за которого, как говорили, скисало молоко и вино [53].

Сейчас от этого кладбища остались только воспоминания современников. В XVIII веке своды одной из подземных галерей рухнули, останки умерших посыпались в подвалы близлежащих домов. И древний некрополь было решено закрыть, кости перенесли в карьер за городом, а на месте кладбища устроили рынок.

Кладбище невинных самое большое, но не единственное, приводящее в ужас наших современников. Нечто подобное, хоть и менее масштабное, можно найти во многих старых городах Западной Европы. Так, в Чехии в местечке Седлице до сих пор находится часовня, интерьер которой состоит из костей тех, кто был похоронен на кладбище рядом с монастырем. Это место пользовалось особой популярностью для захоронений, так как в 1278 году один из аббатов монастыря, вернувшийся из Святой земли, рассыпал вокруг часовни горсть земли, привезенной с Голгофы. Подобные украшения из костей и черепов, нередко встречающиеся в церквях и часовнях, назывались костницами или по-латыни ossuarium — оссуариями.

Ощущение постоянного соседства с покойниками и мифологизация смерти были благоприятными условиями для распространения некромантии именно в виде магических ритуалов общения с умершими, причем не только с духами, но и с восставшими мертвецами, которых некроманты якобы могли поднимать из могил и использовать в своих целях.

Интересно, что подобной некромантией