Меня бросает в дрожь. Она окончательно поехала. Мозг отказывается принять, но тело уже знает: это не просто игра, не шутка — это её мир, в котором она стала Марией, а Маша… Маша где-то здесь. Или уже нет.
Я сжимаю кулаки, заставляю себя не паниковать. Если я хочу их найти — нужно играть по её правилам. Она хочет быть моей женой? Хорошо. Я дам ей то, что она хочет услышать, пока не пойму, что делать дальше.
Я выхожу из спальни, осторожно выхожу и закрываю за собой дверь. Мимоходом заглядываю в ванную, включаю воду, мою руки, как будто всё в порядке. Холодная вода обжигает кожу, но помогает собраться. В отражении в зеркале — я, бледный, с глазами, в которых только страх.
Глубоко вдохнув, вытираю руки и направляюсь на кухню. Из-за двери доносится её голос — певучий, ласковый, будто из старого сна:
— Ну что ты там застрял, Кирилл? Остыло уже.
Я иду к ней, ощущая, как каждая клетка тела кричит: беги, но я лишь улыбаюсь.
Ведь если я хочу спасти Машу и Кристину — мне придётся играть роль мужа,
в доме, где царит безумие.
20
Открываю дверь и вижу Марию, все тело подаётся вперед, к ней, но я останавливаю себе, посмотрев на Риту, она стоит с ножом в руках с улыбкой смотря на меня. Я киваю, делая вид, что всё под контролем, хотя внутри всё дрожит. Мария пытается кричать, но ее крик глушит кляп во рту. Дергаться, но она не может освободится от ремней которыми привязана к креслу. Мне больно смотреть на нее, я хочу мысленно передать ей, что все будет хорошо, правда я сам до конца в этом не уверен.
Сажусь на стол, пытаюсь сделать вид, что меня ни чего не удивляет, словно все так как должно быть. Рита ставит передо мной тарелку с супом — запах приторно тёплый, домашний, но от него мутит. Она садится напротив, подпирает подбородок ладонями и смотрит на меня с такой любовью, будто это наш обычный день и мы с ней счастливая семья.
Я замечаю краем глаза — Кристина. Моя малышка спит в своей люльке на полу, прямо у стены, укутанная в одеяльце. Я долго пытаюсь понять дышит ли она вообще, а затем замечаю как ее ручка тихонько сжимается в кулачок и выдыхаю с облегчение. Живая. Целая. Меня будто током пробивает от облегчения, но я стараюсь не выдать ничего на лице.
Маша видит, что я заметил дочь, и по её щекам текут новые слёзы — тихо, без звука, просто капли, падающие на колени.
Я сижу за столом, чувствую, как ложка дрожит в руке. Суп остывает, но я делаю вид, что ем — просто двигаю ложку, не решаясь поднести к губам. В голове — крики, тревога, схемы, варианты. Как вытащить их? Как вывести Машу? Если я побегу — она успеет что-то сделать. Если попытаюсь силой — рискну обеими. Я должен быть осторожен.
— Ты не ешь, — говорит Рита, склоняя голову набок. — Я старалась. Это твой любимый борщ, как ты любишь. Она улыбается, и я вижу, как уголки губ подрагивают — улыбка натянутая, почти неестественная. — Ешь, Кирилл, — повторяет она мягче, но в её голосе есть что-то острое, металлическое.
Я беру ложку, зачерпываю немного и делаю глоток. На вкус — как бумага, безвкусная жижа. Рит довольно наблюдает за мной.
— Вот видишь, — шепчет. — Мы снова семья. Она тянется к моей руке, сжимает пальцы. — Я знала, что ты вернёшься. Я знала, что всё это — ошибка. Теперь всё будет правильно.
Я не могу отвести взгляд — передо мной не просто безумие, передо мной человек, который верит, в то что придумал. Она действительно считает, что это наш дом, что она это Маш, что я принадлежу ей. Чувствую, как внутри поднимается тошнота от страха и бессилия.
Маша сидит молча. Её глаза — два немых крика, полных мольбы. Я едва заметно качаю головой, словно говорю:
держись, я что-нибудь придумаю.
Рита отпускает мою руку, поднимается и идёт к плите, достаёт хлеб. Я использую этот момент — осматриваю кухню. На столе нож, хлеб, горячий чайник.
Я снова смотрю на Машу. Мы оба знаем: если сейчас ошибусь — всё закончится.
Рита поворачивается ко мне, всё ещё с этой своей странной, почти детской улыбкой.
— Знаешь, Кирилл, — произносит она, задумчиво глядя в окно, — я думаю… Этот город — не наш. Он весь пропитан болью, ложью, холодом. Здесь нас не любят. Нам нужно уехать. Начать всё заново. Ты ведь согласен, правда? У нас с тобой такая прекрасная дочь, я думаю она достойна лучшей матери, чем… — она замолкает, на секунду я вижу проблеск разума в ее глазах, но затем возвращается слащавая улыбка.
Она прижимает руки к груди, глаза блестят, как у человека, которому в голову пришла «великая» идея.
Мой разум мгновенно включается:
если спорить — вспыхнет. Если спорить — убьёт.
Я поднимаю взгляд и киваю.
— Конечно, Рит… — поправляюсь, — Маша. Ты права. Нам нужно всё забыть и уехать. Только мы с тобой. С чистого листа.
Она замирает на секунду, всматривается в меня, словно пытается определить, не лгу ли я. Внутри всё сжимается от ужаса, но я держу лицо — спокойное, даже чуть тёплое. Рита улыбается.
— Но мы не можем оставить нашу дочь! Ты с ума сошел? Она поедет с нами, она часть нашей семьи!
— Но зачем? Зачем нам этот груз? Она не даст…
— Хватит! — Рита выходит из себя. — Наша дочь поедет с нами.
— Конечно, — я осторожно киваю.
— Я знала, что ты поймёшь. Я знала, что ты всё ещё мой. — Она подходит ближе и гладит меня по волосам, кончиками пальцев, как ребёнка. — Мы уедем туда, где никто нас не найдёт.
Я улыбаюсь, Рита привстает на носочки и целует меня, пытаюсь ответить на ее прикосновения как можно естественней. Хотя мне хочется свернуть ей шею. Но мне нужно как-то безопасно вывести ее из дома.
— Пойдем собирать вещи?
— Конечно, — она отходит к кухонному гарнитуру. — Только у нас осталось одно не завершенное дело. То что может разрушить нашу семью, — Рита выпрямляется и поворачивается