Пусть она никогда меня не простит. Пусть возненавидит до конца жизни. Главное — они живы. А всё остальное… уже не важно.
* * *
Я сижу в полицейском участке. Мир вокруг — серый и глухой, как старая плёнка.
Лампы мигают, стулья скрипят, где-то вдали кто-то говорит по телефону. Но для меня есть только одно — её лицо. Лицо Марии. Оно всплывает снова и снова, как кадры, которые я не в силах остановить.
В её глазах не было ни злобы, ни торжества. Только страх, усталость и что-то такое холодное, будто она смотрит не на меня, а сквозь меня. Я вижу, как она прижимает Кристину, сжимает так крепко, будто хочет стать для неё стеной
Я думаю о том, как легко всё разрушил. Как по крупицам вычерпал из нашей жизни доверие, как своими руками вырыл яму, в которую потом сам упал, потянув их за собой.
Мои слабости, мои оправдания, моя трусость — всё это стало частью одной цепи, ведущей к этому мгновению. К её слезам. К её страху. К моему стыду.
Я жалею не об измене — за это мне нет оправдания. Я жалею о каждом своём молчании, каждом взгляде в сторону, каждом удобном «потом». О том, как позволил всему гнить, как отводил глаза, когда нужно было смотреть в лицо правде. Я жалею, что не выбрал боль тогда — и потому обрёк нас всех на боль теперь.
Молчание хуже любого поступка. Оно прорастает, как плесень, тихо, незаметно, пока не задушит всё живое.
Перед глазами — фрагменты нашей жизни. Её смех по утрам, усталость, свет из окна, её рука в моей. Помню, как мы держались за руки в ЗАГСе, как боялся дышать, чтобы не спугнуть счастье. Как клялся, что всегда буду рядом. А потом — стал тем, кто разрушил её веру.
Теперь эти воспоминания горчат. Я отталкиваю их, но они липнут, не отпуская.
В камере я чувствую каждое своё действие — каждую ложь, каждую попытку спрятаться за жалкие оправдания. Стыд прожигает меня изнутри. Я понимаю: моя слабость не была случайной. Это не момент, не ошибка. Это я. Я боялся быть честным, даже с собой.
Боялся потерять видимость счастья, иллюзию, в которой было удобно. Я выбирал тишину вместо правды.
И это — мой настоящий приговор.
Полиция разберётся, суд вынесет вердикт. Я приму всё, что заслужил. Но в глубине души знаю: никакое наказание не вернёт того, что я разрушил. Никакой срок не искупит того, что я сделал с её доверием, с нашей жизнью. Прощения Марии я, возможно, не заслужу никогда. Но если бы я мог, я бы отдал всё, лишь бы стереть из её памяти эти дни и сделать правильный выбор в трудную минуту, а не искать утешения в чужих объятиях
Я хочу, чтобы она знала одно — я вижу свою вину. Полностью. До последнего дыхания.
И мне страшно от того, что молчание, всего одно молчание, оказалось сильнее любви.
Я обещаю себе не оправдываться. Не умолять, не просить. Если будет шанс хоть издалека помочь им — я сделаю всё, что смогу.
В отражении стекла я вижу лицо — усталое, постаревшее, пустое. И вспоминаю её слова: «Уходи». Теперь они звучат как приговор и как благословение одновременно.
Уйти — чтобы спасти то, что ещё можно спасти.
Я опускаю голову на стол. Холод металла наручников давит на запястья, будто напоминание — расплата уже началась. Не знаю, сколько проходит времени.
Но внутри что-то ломается — и, может быть, уже никогда не выставится.
24
Зал суда. Я сижу на скамье, руки сложены на коленях, и слушаю, как прокурор говорит обо мне, будто я где-то рядом, но не здесь. Слова проходят мимо, как сквозняк. Я знаю, что они справедливы.
Рита жива. Она в больнице. Врачи говорят — шок, сильная кровопотеря, но жива.
Психиатры подтвердили: диагноз — тяжёлое расстройство, маниакально-депрессивная психоза, навязчивые идеи. Её настоящее имя — Анжела Кремлёва. То самое, которое я однажды нашёл в интернете.
Судьи переглядываются. Адвокат шепчет мне, что это смягчающее обстоятельство. Что я защищал семью. Что действовал в состоянии аффекта. Что у Риты — подтверждённая патология.
Я киваю. Не потому, что хочу оправдаться. Просто устал.
Когда зачитывают приговор, я почти не слышу слов — только одно: два года условно. Я не знаю, радоваться этому или стыдиться ещё сильнее.
Мария пришла лишь раз. Не в день приговора — раньше. Сидела напротив, руки на коленях, глаза опущены. Волосы собраны, как всегда, аккуратно. Я ждал упрёков, слёз, крика — но она просто молчала.
— Ты как? — спросила тихо.
— Живу, — ответил я. — А ты?
— Тоже.
Мы долго сидели в тишине. Мне хотелось упасть на колени, попросить, чтобы она простила меня, но я не заслуживаю этого.
— Я подала на развод, — сказала она спокойно. — Так будет правильно.
Я кивнул. Мне нечего было сказать.
— Я хочу, чтобы у тебя осталась квартира, — произнёс я. — Машина, всё. Мне не нужно ничего.
Она вздохнула.
— Нет.
— Почему?
— Потому что честно — это поровну. Мы делим жизнь, не трофеи. Ты остаешься с тем, что твое.
Она встала, глядя прямо, и добавила:
— Я не ненавижу тебя, Кирилл. Просто больше не могу тебя любить. Надеюсь, ты уйдешь навсегда и больше не появишься в моей жизни, и жизни Кристины.
И ушла.
После суда — пустота. Работа исчезла быстро.
Меня вызвали в кабинет директора, сказали, что «репутация компании важнее личных обстоятельств». Он не смотрел в глаза, только листал бумаги. Я кивнул. Подписал заявление. Вышел.
Друзья не звонили. Телефон стал немым предметом. Алкоголь, сигареты, тишина.
Мир сжался до размеров комнаты.
Ночами просыпаюсь от снов. Слышу, как плачет Кристина, вижу Машу, её глаза — усталые, полные жизни без меня. Иногда кажется, что я всё ещё там, в той квартире, в запахе крови и холода. Я просыпаюсь, и первое, что делаю — проверяю руки. Чистые. Но мне всё равно кажется, что на них следы.
Теперь я живу в съёмной квартире. Работы урывками. Денег почти нет, но мне всё равно. Я не ищу оправданий, не жду понимания.
Иду по аллее, и вдруг слышу смех — светлый, мягкий, такой родной звук, что сердце вздрагивает раньше головы. Она смеётся. Мария. Рядом — Кристина, уже стоит на