— Ошибаешься, уже прочёл. Я доработал токсин с твоего комбината. Теперь он стабилен, не швыряется дикими порталами, а просто подбирает доминантный лингвистический паттерн и перестраивает нейронные сети под него.
— Со мной ты считывал за основу весь Грейвенхольд, а сейчас… — голос осёкся.
— Правильно! Мы с твоим мужем были изолированы в тамбуре, я практически умирал… паттерн считать можно было только с него.
Я почувствовала, как под ногами исчезает паркет. Всё, что я знала о защите дневников, о недоступности языка — вдруг оказалось треснувшим стеклом.
— Ты специально это устроил, — прошипела я, — чтобы вещество впитало в себя то, что нужно тебе!
— Именно, — сказал он ровно. — Не думала же ты, что я бы согласился пойти на такой риск только ради того, чтобы, как ты выражаешься, своё белое пальто продемонстрировать. Нет! Теперь у меня есть доступ к тому, что вы считали самым надёжным из секретов.
— Телек, ты чудовище! Когда я ехала сюда во мне всё ещё жила капля надежды, что с тобой можно будет о чём-то договориться… но это… это война!
Он расхохотался, тихо, почти печально:
— Да я и не отрицаю… Но всё же, если,
мадам тал Вэл
, вы таки решитесь согласиться на мои условия мира или просто захотите сменить сторону, вы знаете, где меня найти, — проговорил он и чуть слышно добавил: — Ты мне не враг, Ира.
Я взглянула на него в упор, и в моих глазах больше не было ни робости, ни сомнений — только холодная решимость:
— Иди ты к чёрту!
Я вышла, не дожидаясь ответа. На крыльце самоходка словно дрожала в дождливом свете, а сердце моё колотилось — уже не только от гнева, но и от того, насколько близко подобрался к нам этот человек.
64. Последнее свидание
На следующий день я пришла в участок как на исповедь — с тяжёлым сердцем и с пустыми руками, в которых горела только одна мысль: я должна делать что-то, чтобы он жил.
Но Каэра там не оказалось.
Дежурные переглядывались, кто-то пожимал плечами, кто-то отводил взгляд, словно я спрашивала о покойнике.
«Переведён в безопасное место»,
— наконец процедил сержант у окна, не глядя в мою сторону. Я почувствовала, как по спине пробежал холод. Безопасное — для кого? Для них или для него?
Ответ нашёлся через час беготни по кабинетам, печатям, подписям и унизительным объяснениям.
Каэра перевели не в тюрьму, не в какое-нибудь досудебное отделение, а в старый университетский корпус — в лабораторию, где когда-то испытывали нестабильные источники энергии.
Теперь там, как сказали мне сухим голосом,
соорудили новую сдерживающую камеру
.
Из фрагментов разрушенного зала — из тех самых обгоревших дверей со спиральными завитками.
Я представила, как он там — один, под светом ламп, окружённый холодным камнем и этим запахом гари и копоти. Сердце стянуло так, что стало трудно дышать.
Когда мне наконец разрешили пройти к нему, я почти бежала по университетским коридорам. Чем ближе я подходила к лаборатории, тем ощутимее становился жар, будто сама энергия, всё ещё дрожала в воздухе.
Я вошла.
Он сидел средь этих завитушек в крошечной келье (наверное, раньше это был стенной шкаф) на узкой скамье, освещённый мягким, почти янтарным светом лампы.
Когда он поднял глаза, я забыла как дышать.
Я пересказала разговор с Телегоном — всё: от его шапочки до его угроз. Как он предлагал сотрудничество, как объяснял, что понял язык меркуриев, что вознамерился «погасить» его сознание.
Каэр слушал внимательно, но по мере рассказа его лицо темнело, словно над ним сгущались внутренние тучи.
— Поздно, Ир'на, — произнёс он тихо. — Фтодопсис выдвинул обвинения ещё до того, как ты к нему пошла.
Я вздрогнула.
— Что?..
— Официально — покушение на убийство общественно опасным способом. Все свидетели уже опрошены, — он провёл рукой по виску, словно хотел стереть усталость. — Процесс начнётся через неделю. Возможно, тебя вызовут на допрос повторно. Но… увидеться нам снова позволят лишь за сутки до суда.
— За сутки? — голос предательски дрогнул.
Он кивнул.
— Таковы правила.
Я смотрела на него, на его руки — всё ещё сильные, но усталые; на глаза, в которых таился жар и бесконечная печаль.
— Правила? Почему же тебя тогда ещё до суда запихнули в этот несгораемый чулан?!
— Ты и сама знаешь. Они уже всё решили. Осталось лишь официально объявить меня угрозой… и тогда меня можно будет устранить.
Эти слова накрыли меня, как стихия. Секунды растянулись. Я почувствовала, как во всём теле поднимается ледяной поток — не столько от страха, сколько от гнева: у нас оставался один шанс — не в зале суда, а в лаборатории.
— Ну, нет! Они вряд ли поверят моему свидетельству, что ты научился и сам останавливать бурю. Но если мы докажем, что проклятие обратимо; что мы можем навсегда избавить тебя от способностей; если мы превратим это из метафизики в лабораторный факт — тогда содержание обвинений потеряет смысл.
Я втянула воздух и почувствовала, как слова обжигают язык: нам нужно было ускорить эксперимент. Нам нужен был живой результат — не предположения и обещания, а вещество, стабильно связывающееся с философским камнем в контролируемых условиях и выводимое при этом из крови.
— Я безмерно благодарен тебе и горд, Ир'на, — воспряв духом, проговорил он с жаром и взял меня за руки. — Ты уже сделала невозможное. И если нам не удастся спасти мою жизнь, то знай, что душу ты мою уже воскресила!
— Каэр… — у меня перехватило горло. Он держал мои ладони, словно якорь, и смотрел в глаза так, что внутри всё переворачивалось: страх, усталость, отчаяние. — Не говори так. Не смей. Мы успеем. Мы докажем. Мы сделаем.
Он чуть улыбнулся — не своей обычной улыбкой, а какой-то новой, усталой, но ясной и мягкой, будто свет, что пробивается сквозь рваную ткань.
— Ты сама не понимаешь, как это — слышать от тебя «мы». Все жизни, что помню, я жил с этим клеймом, с этим камнем внутри, с мыслью, что я один. А теперь ты говоришь «мы» — и даже если всё это закончится, я не уйду из мира таким, каким вошёл.
Слова его стали шёпотом, почти дыханием. Он поднял мои руки к губам, прижался к ним горячими губами. И от этого прикосновения у меня зазвенело в висках — вся эта безумная,