Наверное, маме хотелось девочку. Тонкую, акварельную, тихо сидящую за раскрасками, с почтением переворачивающую страницы альбомов с репродукциями Серова и Васнецова. Что Вовочка, дравшийся с соседскими мальчишками, что Вирм, отделывающийся переводами на банковскую карту — и то благодаря порыву Кристинки стать женой и невесткой — вымотали слишком много нервов и не смогли стать заботливой опорой в старости.
Он полез на стройку за футбольным мячом. Забросили туда мяч старшие пацаны, ударили сильно, перекинули через забор. А доставать послали подвернувшуюся под руку мелочь, верткую и щуплую — как раз пролезет в собачий подкоп под плитой забора. Вовочка сначала пачкаться в земле не хотел, но его взяли на «слабо». Стройка, заросшая кустарником, дохнула сыростью из подвального зева. В шорохи и размеренную капель вплетался тихий писк. Вовочка прислушался, зажмурился — от страха, не от любопытства — и вдруг понял, как будто ему картинку показали. Там, в сырости, возле стены, среди обломов кирпичей, лежало гладкое серебристое яйцо. И в нем ворочался, пытался оттолкнуть тесную скорлупу крохотный змееныш. Будь у гаденыша лапы, может, что и получилось бы. А так — бодался, пихался то лбом, то хвостом, и все одно без толку.
Страх исчез — змееныш был маленьким и неопасным. Вовочка сделал пару шагов и провалился в глубокую круглую яму из бетонных колец. Упал удачно — внизу кто-то ваты набросал. Только штаны порвал, зацепился за арматуру.
На его крики и рыдания явилась сторожиха — Вовочка и не подозревал, что стройку кто-то охраняет. Бабка была уродливой, одноглазой, со шрамом, перекосившим лицо в гримасе вечной злости. Она даже не разоралась. Вытащила Вовочку из ямы — руки у нее оказались длиннющие и загребущие. Зашила штаны, сводила в подвал, разрешила потрогать яйцо. Велела никому об этом не рассказывать, на стройку больше не приходить. Яйцо, мол, само без Вовочки вылупится и вирм потом его найдет.
Вовочка вернулся на пустырь, к пацанам, принес мяч, который подкатился ему под ноги, когда он вышел со стройки, и никому не рассказал ни о сторожихе, ни о яйце. Не поверили бы. Засмеяли.
Маленькая тайна не давала о себе забыть. Вовочке снились странные сны — два могучих крылатых змея парили над болотистой равниной, охраняя серебристое яйцо, заботливо уложенное в гнездо из камыша. Бабка-сторожиха что-то бормотала, пришивая клочья ткани к камышинам. Сны разнились: иногда на нее кричал дед в пятнистой куртке, иногда бабку брали под локти и уводили люди в форме. Как-то раз яйцо пытался разбить копытом огромный олень, золотой, похожий на ожившую скульптуру. Его отогнали взрослые змеи, оттеснили с дороги, выстланной ватой, сбросили в пропасть. Когда кого-нибудь били или обижали, Вовочка просыпался, вытирая слезы. Мама беспокоилась, спрашивала, почему он плачет, но про змеев толком не слушала, а впустую-то что рассказывать?
Самыми лучшими были сны, когда Вовочка прокрадывался к большой дороге, устраивался в кустах и рассматривал идущих мимо путешественников. Здесь не было ни одного автомобиля, зато животные разгуливали в изобилии. И вьючные быки, тащившие на спине связки узлов, и нагруженные верблюды, и даже слоны ярких в попонах, увенчанные резными башенками с погонщиком. Пробираться к дороге было страшновато — облачно-ватные клочья всегда парили над темной бездной, выстилались тропой, если сделать первый шаг. Вовочка успокаивал себя тем, что если упадет вниз — не разобьется, а проснется. Это же сон. Во сне никто не умирает.
Подросший Вовочка обшарил стройку от верхнего этажа до подвала, яйца не нашел и постарался выбросить странную историю из головы. Дорога, змеи и караваны снились все реже. В армии Владимир о крылатых тварях и яйце позабыл. А потом...
Вирм протер ладонью запотевшую бутылку, решил, что лишние откровения ни к чему:
— Я сам из Питера. Яйцо на стройке нашел. Змеев во сне стал видеть. И еще много всякой чертовщины снилось. Прошло, когда в армию забрали. Я о змее и не вспоминал. Вернулся, а он уже вымахал о-го-го... меня почуял и вылупился.
— Вылупился, а дальше? — с любопытством спросил Яр. — Он в своем подпространстве летал или сразу Питер громить принялся? Как ты понял, что тебе нужен якорь? Где первого якоря нашел?
Вопросов было слишком много. Вирм выбрал один и дал нейтральный ответ:
— С первым якорем я познакомился до того, как змей вылупился. Это была моя девушка. Ждала меня из армии, дождалась. Монету я ей в подарок привез.
— Что с ней случилось? — Яр прикрывал смущение твердостью голоса. — Я тебя не допрашиваю, пойми мой интерес правильно — меня же это напрямую касается.
— Нас расстреляли после выполнения заказа.
Вроде уже отболело, а говорить все равно трудно.
— Моя вина, моя ошибка. Я польстился на большие деньги, не подумал об опасности. Не подумал о последствиях. Змей сделал, что заказывали. Ни я, ни он не ожидали, что особняк начнет рушиться, хороня под собой людей. Пока мы справлялись с шоком, дверь в квартиру выбили. Ирина умерла на месте, я почему-то не умер. Оказалось, что меня трудно убить, когда я в трансе. Повышенная регенерация. Даже кровью не истек — утром смог замотаться в одеяло и уползти на чердак. Там две недели отлеживался. Змей сам к себе вернулся. А через месяц я его позвал, и мы отомстили. — Вирм не стал умалчивать о важной детали. — Я забрал у покойного заказчика и оплату, и проценты. И уехал из Питера. Со стартовым капиталом для новой жизни.
Яр долго молчал. Потом сказал, и правильно сказал, Вирм от него не ожидал даже...
— Сразу на язык попросилось: «Мне очень жаль». И чистой правды в этих словах нет — дело, похоже, давнее, и не знал я твою Ирину. И все-таки жаль, что у тебя так вышло. А отомстить смог — это хорошо. Зло выплеснул. Жить чуть-чуть легче.
Вирм кивнул — да, стало чуть легче — и, упреждая возможный вопрос, объяснил:
— С тех пор я ученый стал. На заказы без охраны не выезжаю. Надюха всегда рядом, Петя. И пару-тройку бойцов с фирмы беру. И заказчиков проверяю. Так что за безопасность не беспокойся.
— А я и не беспокоюсь, — пожал