Когда на город опустились сумерки, Вирм решил поужинать. Расположился в кафе рядом с фонтаном. Ожидая, пока приготовят заказ, вышел на веранду с чашкой кофе и заполучил нежданного сотрапезника. Лев, громко топая, прибежал на площадь, уселся и склонил голову, разглядывая Вирма. Увещевания и просьбы вернуться на свое место он слушала невнимательно. Туристы и горожане наперебой фотографировали Вирма, читающего львуу мораль, а через десять минут оперативно явились местные телевизионщики. Говорили недолго — лев заскучал и убежал с площади.
К ночи Вирм расположился в гостиничном номере, достал купленную тетрадь и авторучку, попробовал упорядочить добытые сведения. Ничего не получалось. С улицы доносились голоса — возбужденные, хмельно надрывные — и это отвлекало. Все время казалось: прилетел змей, устроил разгром, нужно срочно реагировать, пытаться перехватить контроль над крыльями, обуздать чужую ярость. А это всего-навсего драку в кафе обсуждают — никакого волшебства, обычное дело.
Игру в частного детектива прервал деликатный стук. Вирм немедленно подошел к двери, спросил:
— Кто там?
— Я к Владимиру Петровичу. Меня зовут Василий. Откройте, пожалуйста, мне надо с вами поговорить.
Вирм открыл — сгорая от любопытства и затыкая голос разума, взывавший к осторожности. Василий был неприметным — с виду — но переполненным силой. Вирм привык укрощать взглядом, указывать людям их место. С хозяином скал такой номер не прошел. Скеля Василия окружала аура снисходительности и неуязвимости, и это зацепило. Словно молодые годы вернулись, когда Вирм, еще не получивший свое прозвище, жадно подбирал крохи искаженного знания, которыми с ним делился дед Витя. Даже укорить себя захотелось. После смерти Ирины тяга к знаниям исчезла — это неудивительно, горе и злость глаза застили. А потом почему не искал ведунов, держался от всех подальше? Только спрашивал, не встречались ли где кому вирмы, а больше — ни-ни. И деньги имелись, и связи какие-никакие можно было подтянуть. И как будто водка любопытство заглушила. А сейчас вернулось разом, за все годы. Хотелось спрашивать-спрашивать-спрашивать...
Как ни странно, скель отвечал. Поначалу огорошил:
— Я обещал вирму, что буду за вами присматривать.
— Когда вы виделись?
— Первый раз я разговаривал с ним, когда разрушилась моя пещера. Второй — неделю назад.
— О чем вы говорили?
— О всяких пустяках.
Видно было, что скель соврал. Вирм не мог решить, что делать — давить до упора или получать ту информацию, которую ему выдают. Слишком много вопросов. Он попытался изобразить невозмутимость, и неожиданно для себя сорвался, выкрикнул неприметному Василию в лицо:
— Да провались он пропадом, этот змей! Я не хочу его видеть. Он променял меня на бабу. Столько лет вместе. И вдруг — увидел бабу, отвалил и чуть меня не убил!
— Владимир Петрович! — скель заметно удивился. — Вы сумели очень оригинально истолковать ситуацию. Вы знаете, кто ваш э-э-э... друг детства, с которым вы «столько лет вместе»? Кто он такой, откуда пришел, какими методами обустраивает себе жилище и добывает пропитание?
— Ну... — Вирм пожал плечами. — Он с Кромки пришел. Живет там, в отнорке.
— Что такое Кромка? — строго спросил скель.
— Вы как в школе!
— А вы как двоечник! Отвечайте, я пытаюсь понять, сколько времени мне придется потратить на просветительство. Подозреваю — работы непочатый край.
— Кромка — это дорога, — поднапрягся Вирм. — На тот свет. В чертоги Хлада. Иногда оттуда хрень всякая приходит. Потусторонняя. О! Так вы?..
— Нет, — отмел предположение скель. — Я — порождение земных гор.
И замолчал — то ли обиделся, то ли что-то обдумывал.
— Я неправильно ответил? Про Кромку? — прервал затянувшуюся паузу Вирм.
— Владимир Петрович, путь в Чертоги Хлада — только одно из ответвлений Кромки. А другие миры? А боги? Ныне исчезнувшие стражи? Вам о них что-нибудь известно?
— Миры какие-то есть вроде бы. А стражи и боги... Нет, ничего не знаю.
— Начнем с вашего вирма. Нет, все-таки с основ. С Кромки. Кромка — это тропа между мирами. Она бесконечна, потому что замыкается в круг. Не каждый может на нее выйти, и лишь малая часть из тех, кто вышел, дойдет туда, куда хочет. Когда-то за порядком надзирали стражи Чура. Чур — бог границ, его знают или помнят почти во всех мирах.
— Чур, меня?
— Да. Насколько мне известно, вирмы — плод чьей-то прихоти, неудачного магического эксперимента. Кто-то из боженят пытался вывести безупречного стража, а породил бронированного крылатого змея, жаждущего охоты на людей. Воины Чура столкнулись с нарушением порядка — вирмы очень быстро плодились и навели ужас на Кромку — и воззвали к своему богу. Чур, в свою очередь, обратился за помощью к другим богам. Состоялся Совет, на котором Жива запретила искоренять племя вирмов. Она всегда была против уничтожения жизни, особенно щедро напитанной магией и обладавшей душой. Чур и воины Ярого, уже приготовившиеся к облаве и охоте, напомнили Живе, что вирмы пожирают путников, без церемоний залетают в миры и прореживают ни в чем неповинное население, которое не может им противостоять. Отголоски тех нападений сохранились в сказках, былинах и легендах — это они, ваши драконы и Змеи Горынычи. Жива признала, что вирмы причиняют вред, и наложила на них ограничение. Они не изменились — все так же жаждут охоты на двуногих. Только не могут утолять эту жажду на Кромке и в любых мирах — взамен они получили право обустраивать свой отнорок. Вирмы откладывают яйцо на Кромку и ждут, пока найдется беспечный колдун или колдунья, согласные вырастить и выкормить детеныша и закрепить своей смертью его мирок. Чаще всего в эту ловушку попадаются дети, не понимающие происходящего и не осознающие последствий. Иногда, достигнув зрелости — или получив подсказку — они разрывают связь, убивают вирма. Чаще всего — гибнут. Вы, Владимир Петрович, были хозяином паразита. И слово «хозяин» в этом случае не значит «собственник». Вас использовали как ключ к благоприятной среде, источник питания. Вирм не притворялся, не лгал. Пожирать людей, оживлять и