Уныние захлестнуло меня. Никогда я еще не чувствовала такого невероятного бессилия…
– Ты очень сильная. И всегда можешь положиться на меня.
Я не собираюсь спорить со своей покровительницей, тем более она пытается меня утешить. Но, увы, я не понимаю, как она может спасти меня. Виник может контролировать воду, а я нахожусь у подножия горы!
– Вода может принимать разные формы.
– Ты права. Снег, лед, туман…
Виник играет с моими волосами. Я слышу журчание потока, шум моря, стук дождя…
– Вода может просочиться даже сквозь мельчайшие трещины самых прочных скал. Превратившись в лед, она разрежет их на куски, подобно хорошо заточенному топору.
Голос духа звучит мстительно и зло, что удивляет меня. Но затем она продолжает уже мягче:
– Когда вода превращается в пар над чашкой чая, она не умирает… а просто меняет свою форму.
Обычно Виник не такая загадочная… Воспринимая ее как своего рода подругу, игривую и ласковую, я склонна забывать, что она еще и очень древний дух. Жизнь, смерть, переход от одного состояния к другому Виник воспринимает совсем иначе.
Я прижимаюсь щекой к ее прохладной ладони. Она обращает мое внимание на худощавую фигуру, притаившуюся в тени.
Мое сердце замирает. Камги. Его ресницы все еще покрыты инеем, а глаза покраснели от соленой воды.
– Я так и не смог обрести покой, – тихо произносит он.
Меня бросает в дрожь. Желая облегчить горе его дяди, я сказала, что смерть юноши была быстрой и безболезненной. Но утопление – это настоящая пытка.
– Я еще не до конца разобралась в том, что случилось, но обязательно выясню правду.
Юноша качает головой. Сосульки в его волосах ударяются друг о друга. По его лицу ясно, что он не просто ищет ответы, но чем я еще могу помочь?
Окончательно обессилев, я заснула рядом с Килоном. Спустя какое-то время меня разбудил звук, напоминающий собачье поскуливание. Если животное начнет лаять, я смогу использовать это как подсказку, чтобы выбраться отсюда…
Но затем в пещере вновь воцарилась тишина. Ни единого звука, кроме едва различимых стонов Килона. Дрожа, я прижимаюсь к брату, чтобы согреть его и себя. Горло сжимается, легкие болят.
Кажется, смерть подбирается ко мне все ближе.
* * *
Небольшое землетрясение пробуждает ото сна. Каменные стены вокруг содрогаются. До меня доносится приглушенный грохот. В это время года подобное случается. По мере таяния ледяной щит начинает раскалываться. Каждая трещина в нем вызывает небольшое землетрясение каждые два-три дня. Скорее всего, от нашей палатки и вещей уже не осталось и следа…
Возможно, мы найдем их лет через пятьдесят, когда все растает…
Лед – это наша история. Ученые читают в нем климатические изменения, археологи находят наконечники стрел. Иногда я задаюсь вопросом, прав ли Килон, потеряем ли мы все, что делает нас теми, кто мы есть, когда растают последние ледники… Что останется от наших верований, от нашего народа?
– Раньше ты никогда не опускала руки, Десс…
Я говорю вслух, но мне никто не отвечает. Лицо брата бледное, он так и не пришел в себя, но, по крайней мере, его больше не трясет от лихорадки. Я стараюсь воспринимать это как хороший знак.
Свет проникает в пещеру и падает на противоположную стену.
Наступил вечер?
Натянув одеяло, я снова принимаюсь обыскивать каждый уголок. Нужно найти способ развести огонь. В рюкзаке у меня остались несколько капсул с горячими напитками, но он, судя по всему, погребен уже где-то на дне новой расщелины.
Нельзя допустить обезвоживания, поэтому приходится пить ледяную воду. В этот момент я чувствую, как на затылке волосы встали дыбом. Переполненная злобой сила притаилась в тени.
Отец.
Я не слышала его шагов, но догадалась, что Норсак прячется в нише. Я окликнула его самым уверенным голосом, на который только была способна:
– Выходи. Я знаю, что ты здесь.
Норсак отдергивает одеяло. Он выпрямляется, морщась, словно древний старик. Сколько ему лет? Я знала из документов, что он старше мамы, но точную дату не помню. Наверное, ему около пятидесяти. Но выглядит лет на десять старше.
– Десна, – медленно произносит он, тщательно выговаривая слоги. – Моя дочь, ты осталась.
В голосе отца ни капли нежности, только гордость и самодовольство, которые вызывают у меня отвращение.
– Не зови меня так, кивиток.
– Я буду звать тебя так, как захочу. Ты носишь мою фамилию.
– Да, но никто ее не использует. Она мне не нужна.
Норсак хмурится. Он лезет в мешки с едой и достает кусок сушеной рыбы.
– В именах и фамилиях кроется власть и сила. Только глупец об этом не знает.
– Меня это не интересует. Я и без того достаточно сильна. И поверь, я далеко не глупа, иначе не нашла бы тебя!
Он пожимает плечами.
– Как долго ты здесь прячешься?
– Я не прячусь. Эта пещера всегда была убежищем для нашей семьи. Даже одноглазый Киларнек когда-то жил здесь. Если бы другие шаманы не были столь невежественны и поглощены своими мелкими склоками, они бы об этом знали.
Если отбросить презрительный тон, с которым все это было сказано, то он прав. Шаманские роды крайне тщательно хранят свои секреты, поэтому зачастую поиски ни к чему не приводят. Я тысячу раз убеждалась в этом, когда собирала информацию для своих исследований.
– Ты живешь здесь уже почти двадцать лет, и никто этого не заметил?
– Слабые боятся хику.
Тот же самый старый термин для обозначения ледяного щита, который я слышала от Эрека… Напоминание больно ударяет в грудь, на мгновение исчезают все звуки. А старый шаман тем временем продолжает свою тираду, поедая сушеную рыбу. Рассуждает о бесконечных землях, по которым духи путешествуют на крыльях северных ветров. По его словам, они признают только сильнейших. Таких, как он.
Даже без духов эти места опасны. Потепление и таяние вызывают гигантские разломы и землетрясения. Гора Малик печально известна своими каменными и ледяными оползнями. Исследователи и ученые, как правило, держатся от нее подальше.
Что касается Атака и других шаманов, то они сознательно отворачивались от изгнанных. Отец для них умер.
– Янук нашел тебя. Ты показал ему эту пещеру? Все эти годы вы поддерживали связь?
Норсак с отвращением выплюнул рыбью кость и раздавил ее ботинком.
– Нет. Он догадывался, где я нахожусь, но решил не досаждать мне. Янук оказался достаточно умен, он прекрасно понимал, что навлечет на себя гнев духов, если раскроет секреты наших предков.
– То есть он тебя боялся?
– Шаман никому не раскрывает тайны своей родословной.
– Но Килон – твой сын.