Короче, странная у Пола семейка, но сам он просто душка. Я вдруг поняла, что парни Джоанны мне почти никогда не нравились. Был один симпатичный ландшафтный дизайнер, когда ей было лет двадцать, но потом она уехала в университет, и они расстались. Еще был небритый археолог, которого показывали по телику, с ним было весело, но отношения продлились всего несколько месяцев. А вот Пол, пожалуй, был единственным, на кого я посмотрела и сразу поняла: это он. При нашей первой встрече я пыталась скрыть воодушевление — я же знаю Джоанну, — но стоило ему выйти в туалет, как я заплакала. Джоанна тогда посмотрела на меня и сказала: «Знаю, мам, я чувствую то же самое».
Пол вернулся из туалета и увидел, что я плакала; тогда мы с Джоанной были вынуждены притвориться, что у меня глаукома. Когда он в следующий раз пришел меня навестить, он принес брошюру по новым лекарствам от глаукомы и терпеливо обсудил со мной все варианты лечения. С тех пор нам с Джоанной приходится врать, что я все еще болею. Надо будет притвориться, что я чудесным образом выздоровела.
Пол — добряк, и сначала меня это тревожило: мне казалось, Джоанна добряков отродясь не жаловала. Ей всегда нравились целеустремленные беспощадные карьеристы, идущие по головам. Даже того археолога уволили с «Пятого канала», потому что он украл из церкви старинную урну. И отправил операторше фото своих гениталий.
Впрочем, когда я узнала Пола ближе, то поняла, что он тоже целеустремленный, только его интересуют не деньги, а счастье. Стать счастливым самому и помочь в этом окружающим. Некоторые парни Джоанны завидовали ее успеху: им не нравилось, что она работала сверхурочно и получала больше их. Но Пол ею гордится, это видно. Он вложил деньги в компанию своего друга Ника (тот, кажется, занимается холодильниками), но в остальном его вполне устраивает профессорская зарплата.
В общем, Пол — не председатель футбольного клуба, убийственной хваткой не наделен, и шафер у него, прямо скажем, странный. Но на свадьбе он разговаривал с Роном про дартс (или бильярд, я их не различаю), а с Ибрагимом — о программе, которую оба слушали на «Радио 4»; подсел к Элизабет и попросил угадать, кто из его родственников сидел в тюрьме; когда же я разговорилась — а я болтала целый день, — вежливо кивал и повторял: «Готов поспорить, так все и было» и «А что случилось потом, Джойс?». И еще то и дело предлагал наполнить мой бокал.
Так что, думаю, он нам подходит, что скажете? Алану он понравился. С другой стороны, однажды ко мне заявились вооруженные люди и пытались меня убить, и Алану они тоже понравились. Так что доверять его вкусу, пожалуй, нельзя.
Наша компания сегодня славно повеселилась. Ибрагим блистал на танцполе — все мечтали с ним потанцевать. Патрис попыталась потанцевать с ним без очереди, и одна из тетушек Пола чуть ее не удушила.
Свадебного путешествия у Джоанны с Полом не будет, потому что «мам, сейчас уже никто не ездит в свадебные путешествия». Но на самом деле Джоанна врет: конечно же, все ездят в свадебные путешествия, я в этом ни капли не сомневаюсь. Я даже хотела поспорить, но это же ее свадьба. Джоанна часто повторяет, что «сейчас уже никто так не делает», а я вижу, что по всему миру миллионы людей совершают то, чего, по ее мнению, никто не делает: ездят в свадебные путешествия, пьют нормальное молоко, смотрят телевизор. Я как-то ей сказала, что гораздо больше людей в процентном отношении живут так, как я, и гораздо меньше — как она. В ответ она указала на мою бутербродницу и произнесла: «Я так не думаю».
В общем, вместо свадебного путешествия они просто сняли номер в отеле на пару дней. В отеле есть спа, а по территории передвигаются на электрокарах. Будь у меня столько денег, как у Джоанны, я бы махнула на Карибы. Наверняка куча людей ездят в свадебные путешествия на Карибы — например, новая соседка из Вордсворт-корта только что вернулась оттуда и свистит об этом всякому встречному и поперечному. Она зазвала нас к себе на пинаколады, и Рон проснулся в два часа ночи под живой изгородью. На животе у него лежал лисенок, свернувшись калачиком.
Ладно, не стану врать и признаюсь, что все-таки съела кусок свадебного торта, который хотела оставить на память. Зря я это сделала, конечно, но что уж теперь жалеть. Алану тоже немного досталось.
Скорее бы увидеться с Джоанной и Полом, пойти с ними в ресторан и сказать кому-нибудь: «А это мой зять!» Мне почти восемьдесят, а я еще ни разу этого не говорила.
Хотя за последние пару лет я много чего делала впервые. Раскрыла свое первое убийство, познакомилась с Майком Вэгхорном, прятала бриллианты в микроволновке, а теперь вот стала тещей. Недавно я даже посмотрела французский фильм (Ибрагим надоумил). Так что начать никогда не поздно. Кстати, фильм мне не понравился даже после того, как Ибрагим объяснил, почему он должен мне понравиться. А Майк Вэгхорн, кажется, сменил адрес электронной почты.
Я хотела рассказать только о свадьбе, но прежде чем лечь спать и увидеть сны об этом дне, хочу отметить кое-что еще. Собственно, это я и собиралась записать.
Элизабет что-то темнит.
С одной стороны, я рада, ведь она давно не темнила. Она сказала, что завтра утром мы едем в Файрхэвен на микроавтобусе, а мы давно никуда не ездили. Зачем мы туда едем? Мне не сообщили. «Прогуляемся вдоль моря» — вот все, что она сказала, но дураку ясно, что никто вдоль моря гулять не планирует.
Любовь и неприятности. Что может быть лучше?
На этой ноте откланяюсь: Алана стошнило кремом от торта.
Дэнни Ллойда и прежде держали на мушке, но женщина — никогда. Впрочем, разницы никакой — что мужчина, что женщина. Главное — пушка. Точнее, пули внутри — вот что главное.
Главное, чтобы в пистолете были пули.
Пушка принадлежит ему — а откуда еще Сьюзи взяла бы пистолет? Не из книжного же клуба. В раздевалке домика возле бассейна один кирпич был расшатан, вот она и нашла его тайник. В доме спрятаны всего четыре или пять пушек, но эту он узнал. «Беретта».
Неужели Сьюзи его прикончит? Если так, он, конечно, заслужил, но не слишком ли бурно она реагирует? Хотя Сьюзи всегда бурно реагирует. Выходит, лотерея. Может, она его убьет, а может, отвернется на долю секунды, он выхватит у нее пушку и заставит за все заплатить.
Но что бы ни случилось, их браку, видимо, пришел конец.
— Я же говорила, — повторяет Сьюзи.
Она говорила. Много раз говорила. Но женщины часто болтают всякое, а на самом деле имеют в виду совсем другое. Под ее левым глазом набухает синяк. Большой будет синяк. Обычно она плачет, отсиживается дома пару дней и надевает темные очки, чтобы отвезти пацана в школу. Но не сегодня. Черт ее знает, почему не сегодня.
— Опусти пушку, Сюз, — говорит Дэнни. — Давай все обсудим.
Сьюзи качает головой:
— Не хочу слышать твои извинения. Не сегодня.
Справедливо. К тому же он не собирался извиняться.
— И не хочу слышать, что это больше не повторится, — повторится, я знаю.
Она права: повторится. Если бы не пушка, он бы прямо сейчас ей вмазал. Пистолет перестает его пугать; он чувствует, как закипает гнев. Да кем она себя возомнила? Она живет в его доме! Кто заплатил за бассейн? А за отпуска кто платит? За частную школу? Она вообще ничего не делает целыми днями! Тысячи баб были бы рады поменяться с ней местами. Он знает, потому что они постоянно его об этом просят. Но он не соглашается, и вот его награда.
— Детка, — произносит Дэнни, — ну психанул я. Ты же знаешь, в моей жизни много стресса.
— Много стресса? — спрашивает она. — Меня пятнадцать лет избивают до синяков! Пятнадцать лет я прячу синяки! От сына, от друзей, от родных!
Ее родные. Единственное, что его по-настоящему беспокоит. Особенно ее братец. Братец Сьюзи убьет его, если узнает. Он вполне способен на убийство. Но Сьюзи тоже это знает, поэтому ничего не рассказывает брату.
— Я все понимаю, детка, клянусь, я все прекрасно понимаю! Опусти пушку. Давай закажем еды и успокоимся.