— Хочу залить твое лоно семенем, Грейла. Я хочу остаться в тебе.
— У-у-у-у. У-у-у-у-у… — изнемогает она, продолжая прессовать мое достоинство.
— Ты слышишь меня⁈ Слышишь? Я останусь.
— А-а-ах…
— Кончу в тебя, Грейла! — ору в какой-то шальной истерике.
— Да! — дает она отмашку, и я взрываюсь.
Нас перемыкает одновременно. Грейла раскрывает рот в немом крике, я же… зажмуриваюсь, потому что испытываю катарсис, не иначе. Я сотни раз сдабривал девчонок семенем, но так припечатывает впервые. Ощущаю в этом действии какой-то сакральный подтекст. Всем телом в любовницу вхожу, отдавая влагу. Впитываюсь и… остаюсь там. В ней.
Даже когда пляска разгоряченной дубины утихает, я не выхожу. Ложусь на Грейлу, по лицу ее глажу, губы, едва касаясь своими, щекочу и дышу, как загнанный конь.
— Посмотри на меня, — прошу едва слышно.
Она медленно, с трудом открывает глаза. Вижу, как ей трудно это дается, но она подчиняется, и эта ее покорность окончательно меня размазывает.
— Я возьму тебя еще раз, — толкаю, будто проверить степень ее отдачи хочу.
Она кивает, и все… Я снова в деле. И как в первый раз, начинаю осторожно, а в самом конце срываюсь и растягиваю ее. Сминаю губы, кусаю соски, в топчан вжимаю, норовя по новой спину переломить.
Грейла отдается. Без остатка. Она размякает вся. Не в силах даже стонать. Только мычит и поскуливает, когда я заливаю ее лоно, в котором и без того потоп.
— Хорошо тебе? — требую словесного подтверждения.
— Да, — шепчет, размыкая пересохшие губы.
Целую их, делясь влагой. Сначала медленно, а потом одичало как-то, потому что она, хоть и вяло, будто на последнем издыхании, но отвечает.
Моя проклятущая похоть порывается убить нас обоих. Меня обезводить, ее ухайдохать от моего безумия.
— Разведи ноги шире. Я еще хочу, — рычу грубо, будто надеюсь, что оттолкнет уже. Но Грейла лишь тихо и протяжно стонет. Разводит бедра так широко, как может, принимая меня еще глубже, и я остаюсь в ней.
Третий раз явно лишний. Я долго не могу привести свою угрозу в исполнение. Иссох. Да и любовница моя уже откровенно изнемогает. Но я упорно давлю ее в топчан, скрипя зубами, давлю, пока не исторгаю в нее весь свой стратегический запас сил, которых хватило бы на сотню жизней. У меня даже доспех вспыхивает на последнем этом заходе, так я перенапрягаюсь. А Грейла… она дышать уже не в силах, век открыть не может, но едва разлепляет их и с готовностью снова отдаться лепечет:
— Еще?
И вот тут я понимаю, сделала она меня. А я — ее.
Теперь она мне точно подчинится. Может, не во всем по жизни, но в постели будет покорной. Моей будет. Ласковой и отзывчивой. Такой вот, как сейчас — на все готовой. И от осознания этого меня плющит тонной радости. Не просто же так она отдается. Угодить хочет. А угождают кому?
— Чувствуешь что-нибудь? — спрашиваю, тратя последние силы на шепот. — Ко мне что-то чувствуешь?
— Да, — так же с трудом бормочет она. — Тягу.
— Сильную?
— Угу.
— А я знаешь, что к тебе чувствую?
— Что?
— Что-то такое непонятное, думаю… только Лавии твоей ведомое.
— М-м-м-м, — выдыхает она шумно и улыбается. — Взаимно.
Глаза подернутые негой, светятся. Улыбаются. Пленяют меня еще больше.
Я же с трудом освобождаю ее от своего гнета, ложусь рядом и, зарывшись в рыжих волосах, бормочу:
— Дом надо бы построить другой. У тебя спальня слишком маленькая.
Она издает тихий смешок, а после… засыпает. Положив голову на мое плечо, засыпает. Доверилась. Покорилась. А я определился-таки со стороной. На ее всегда стоять буду. Что бы ни случилось. Ведь она отдалась, значит, теперь я несу за нее ответственность.