[Сомин]
Я пожелала на мгновение побыть в теле Хванмина, побыть им. Я не верила своим глазам. Вот я — в его теле, в его одежде, перед зеркалом в гримерке. Его лицо смотрит на меня, чужое и в то же время такое знакомое.
«Что я наделала?» — проносится в голове, пока я ощупываю непривычные черты лица.
Первые часы оказались настоящим кошмаром. Тело двигается как-то неправильно, каждое движение отзывается странной неловкостью. Но это было только начало.
Внезапно воспоминания нахлынули волной. Ночные репетиции до изнеможения, когда все уже ушли, а он продолжал оттачивать движения. Панические атаки перед выступлениями, когда казалось, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди.
«Ты справишься», — шептали менеджеры.
«Ты лучший», — говорили фанаты в соцсетях.
А он просто хотел спрятаться. Забиться в угол и заплакать от страха и одиночества.
Я чувствовала это остро, как будто проживала каждый момент заново. Его страх перед сценой, его неуверенность в себе, его отчаяние от невозможности быть собой.
Во время репетиции перед зеркалом я увидела, как дрожат его руки. Нет, мои руки. Или все-таки его?
«Он так же боится, как я…» — мысль пронзила сознание.
Я всегда считала его высокомерным, надменным. Думала, он наслаждается своим положением, издевается над фанатами. Но теперь…
Теперь я видела, как он засыпает с включенным светом, потому что боится темноты. Как ест одну и ту же еду, потому что боится пробовать новое. Как прячется от камер в перерывах между выступлениями, потому что не может больше улыбаться.
В этот момент что-то внутри меня надломилось. Все мои последние сомнения окончательно рассеялись.
Когда пришло время выступления, я… нет, он… мы вышли на сцену. И впервые за долгое время я увидела в его глазах не страх, а решимость. Решимость быть собой, несмотря ни на что.
Время истекло. Я — снова я. Но кое-что осталось неизменным.
Теперь знаю правду. Теперь понимаю. И, возможно, впервые за долгое время мне хочется очень крепко обнять его и утешить. Но решаюсь только на слова:
— Прости меня. Я была неправа, — произношу застывшему передо мной Хванмину.
— Спасибо, что поняла.
[Хванмин]
— Теперь позволишь мне испытать твой страх? — спрашиваю у Сомин, но она отвернулась и закусила нижнюю губу, обхватила себя за плечи. Я настоял: — Мне что-то подсказывает, что я должен это сделать. Пожалуйста. Не противься.
Она нехотя кивнула. Я закрыл глаза, мысленно призывая к силе разбитого камня в кольце.
Я ощутил как пространство вокруг нас сделалось вязким, будто кисель, и запульсировало. Открыл глаза. Темнота окутывает нас со всех сторон. Я чувствую, как учащенно бьется сердце. Это ее кошмар — липкий, удушающий, знакомый до боли.
Она кричит. Не от страха передо мной, а от своего собственного ужаса — быть брошенной, забытой, непонятой.
Я вижу это в ее глазах — те же тени одиночества, что преследовали и меня. Ее руки ледяные, она пытается отпрянуть, но я крепко держу ее.
— Я здесь. Я не уйду, — шепчу я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.
— Почему⁈ — ее крик разрывает вязкую тьму видений. — Почему ты делаешь это?
Я смотрю в ее полные ужаса глаза и понимаю: она должна знать правду.
— Потому что ты единственная, кто увидел меня настоящего, — отвечаю я, сжимая ее руку крепче.
Ее тело содрогается от рыданий. Кошмар становится все более осязаемым. Я вижу их — бывших подруг, тех, кто предал ее доверие. Они смеются, шепчут гадости, отворачиваются.
— Тише, — шепчу — я с тобой.
Постепенно образы становятся ярче. Сомин стоит одна, а те, кому она доверилась, уходят, смеясь. Но теперь я здесь. Я вижу каждую слезу, каждое трепетание ее ауры.
— Я не оставлю тебя, — повторяю я, пока она кричит, пока тьма пытается поглотить нас обоих.
И вдруг что-то меняется. Словно невидимая стена начинает рушиться. Я чувствую, как ее страх становится моим, как ее боль становится общей.
— Прости их, — шепчу я, — иногда люди причиняют боль, не понимая, что делают.
Ее дыхание становится ровнее. Кошмар начинает рассеиваться. Я вижу, как образы предательниц тают, как их смех превращается в эхо.
— Я здесь, — повторяю я снова и снова, пока ее судорожное дыхание восстанавливается.
Когда она наконец открывает глаза, в них больше нет того первобытного ужаса. Только удивление и что-то похожее на благодарность.
— Спасибо, — шепчет она, и я чувствую, как что-то внутри меня отпускает.
Мы оба сорвали свои маски. И, возможно, это начало нашего понимания, принятия, исцеления.
…
Этим же вечером мы устроились на нашем уютном диване, накрытые одним пледом, и наполнили свои бокалы вином. Мы разговорились по душам. Сомин доверилась. Так я узнал об еще одном ее горе.
— Знаешь, я всегда мечтала стать писательницей, — тихо говорит Сомин. — С самого детства представляла, как создаю свои истории, делюсь ими с миром. Но мама видела во мне только музыканта. Но я лишь рождала мрачные романсы, наполненные душевной болью и любовными терзаниями. Ты ведь знаешь, на самом деле мне нравилось придумывать историю, глядя на один лишь фэнтезийный арт, в котором я увижу что-то большее, а детали дорисует воображение.
Я увижу историю и напишу ее. А из полученного сюжета еще и музыку, которую отражу игрой на скрипке. В этом я находила свое увлечение и за которое не раз получала пощечину. Не в буквальном смысле. А язвительными словами, которые больно ранили.
Ее голос дрожит, когда она рассказывает о таинстве своего творчества…
— Когда моей мамы не стало, принялась нагнетать тетя, — продолжает она. — Она как будто живет в каменном веке, обходится без гаджетов, игнорирует существование Сети. Для нее «интернет» — вроде сложной математики для двоечников.
Я вижу, как боль от этих воспоминаний искажает ее лицо.
— А ее слова… «Если я о тебе ничего не слышала, значит ты никто!» — Сомин в ярости, в ее голосе слышится сталь.
Начинаю понимать, почему она замкнулась в себе.
Решаю действовать. Одалживаю ее тело на время, оставляя наблюдать со стороны.
Попытка первая. Врываюсь в сознание тети, которую, казалось, авария племянницы даже не тронула. Она не ожидает такого сна, начинаю прокручивать моменты, доставившие Сомин душевную боль. Оказывшись в теле девушки, пробую с мягкого подхода:
— Что конкретно ты пытаешься до меня донести? Не самое твое лучшее выступление, но что ты хочешь, чтобы я сделала, чтобы такая беседа больше не повторилась?
Женщина огрызается:
— Ты все еще пишешь свои глупые истории? Кто их вообще читает?
Отматываю время назад и пробую другой подход. Попытка вторая.
— Ой, прости, ты