Иногда мне кажется, Антон, что война все еще продолжается. Вильке жив, и Дирлевангер, быть может, тоже. Почему? А вдруг они опять затеют войну?.. Почему там, на Западе, молчат? Почему их не схватят и не накажут? Разоблачения боятся? Кто-то заботится о немецкой молодежи, чтобы она правду о своих отцах и дедах не знала, дескать, неуважительно будет относиться она к прошлому своего народа. Это неправильно! Это политика фашистов! Еще Гитлер, когда понял, что проиграл войну, издал приказ о сжигании трупов. Чтобы от всего мира скрыть следы своих зверств. Чтобы замаскироваться, а потом снова начать войну... Я не могу молчать, Антон!.. Весь мир должен знать об этом! Ведь вот чего захотелось им - замести следы преступлений. Если б они могли, эти "сверхчеловеки", они и память человеческую сожгли бы в огне. И тот, кто старается приукрасить прошлое, представить его в ином свете,- трус или негодяй. Забыть прошлое невозможно! Забыть прошлое - это простить убийц! Забыть - это предать забвению погибших! Забыть - это подвергнуть мир новой опасности! Я буду звонить во все колокола и требовать расправы над теми убийцами, кто еще жив! Я не могу забыть свою Хатынь!..
Я много прочел книг о войне, Антон. И многое понял. Многое... Да разве все выскажешь?
Я часто бываю в Хатыни, нашей Хатыни, она стала памятником всех сожженных белорусских деревень. Я брожу по каменным дорожкам и... заглядываю в наши дома. Я так часто вхожу в свой двор, свою хату - там все по-прежнему. В памяти, конечно. Ее немец не смог сжечь. И в твою хату я заглядываю, Антошка. И в ней все по-старому... А однажды, помню, скрипнула калитка, а я спросонья не мог понять тогда, что это батя мой из города приехал. Какой это был радостный день! И мама примеряла новый шелковый платок... Какая она красивая тогда была, мама... моя мама... Но как печально для меня закончился тот день: я выкурил папиросу из пачки "Беломорканала", стащив ее у отца, и отец меня высек. Это была первая и последняя папироса в моей жизни. Я и сейчас без улыбки не могу вспоминать тот день... Собрались тогда все наши хлопцы за околицей, за старой баней спрятались. Никто с пустыми руками не пришел, у всех оказался отцовский самосад. Сделали из газеты самокрутки и задымили. Накурились до того, что голова кругом пошла. И я выкурил свою папиросу, хоть и кружилась голова, но докурил до конца: перед хлопцами слабым прослыть не хотел. И вдруг колени мои подогнулись, и я рухнул замертво в снег. Вот страху было! Решили хлопцы - помер я. Кто-то за саночками сбегал, и привезли меня домой. А мама плакать стала да причитать. И она решила, что я умер. Отца дома не было. А когда вернулся, всыпал мне... А однажды я ударил тебя, Антошка. И ты заплакал. Чего бы только не сделал я, чтобы вернуть тот день! И прожить его иначе. Ты знаешь, ведь и тогда я мучился, и мне хотелось, чтобы ты дал мне сдачи. Но ты был благороден или, вернее, по-детски беспомощен. Ты простил меня. Я это понял по твоим глазам...
Эх, Антошка!.. А бывает, я кричу по ночам. Иной раз мне кажется, что горит весь земной шар и Иннушка, протянув ко мне руки, зовет меня!.. Тогда я кричу и просыпаюсь в холодном поту. А Ядя обнимает меня, прижимает к себе, гладит мое лицо, волосы и шепчет ласковые слова..."
Виктор сидел задумавшись, склонив голову на грудь. Потом поднял голову, посмотрел на противоположную стену. Как раз напротив кресла висела картина, которую нарисовал его друг, художник- любитель. Печка-стела с колоколом, а вокруг цементный сруб и калитка. Все мертвое, застывшее... Медная дощечка, как кровоточащая открытая рана, с именами всей погибшей семьи. Единственное живое - это дерево, в скорби склоненное. Открытая калитка, пустынная дорожка... И колокол, как живой. Вот он вздрогнул, качнулся - и жалобный стон поплыл над срубом... Колокол еще чуть покачивается, вот он уже только вздрагивает, все тише его звон... Нет! Не таким Виктор вспоминает свой дом! Не может примириться его сердце! Не признает он эти мертвые камни своей хатой, где прошло его детство! Не эти камни тревожат его память!
Памятники. Памятники! Памятники!! Как много вас оставила война! Погибших не воскресить. Но в памяти они живые. И этот сруб, волнующий, вызывающий слезы на глазах людей,- ничто в сравнении с памятью! Человеческая память... Память детства... Мучительная память. Может, в ней и перемешались действительность и сновидения, но эта память бессмертна. И никуда от нее не уйти.