– Как здорово! – сказала я.
– Не за что, – ответил Бодрик. – Но пока не все готово.
– А ты готовишь времена года, Бодрик? – спросила я.
– Все сложнее.
Мы пошли дальше по бульварам, засаженным сакурой. И тут я услышала шелест крыльев. Прямо передо мной приземлился фламинго.
– Привет, – сказала я. – Ты из зоопарка сбежал?
Птица клюнула меня в голову и стала с интересом изучать бульвар. Она попробовала и выплюнула цветы сакуры.
Я услышала крики и посмотрела на небо. Сотни, тысячи фламинго прилетели в Москву на розовый зов. Они садились на крыши домов, на тротуары и проезжую часть.
Когда на пути бирюзового грузовика встал фламинго, машина резко затормозила и перевернулась. А потом виновник бедствия подбежал ко мне и тоже клюнул по голове. Несколько других фламинго последовали его примеру. Розовые птицы окружили меня, стали клевать и гоготать. Я попыталась выбраться, но они стали клевать еще сильнее.
Я закричала и проснулась. Таких ярких снов со мной никогда не случалось. Я вышла к Бодрику, погладила его. Щенок сразу проснулся, стал прыгать, а когда я попыталась вернуться в спальню, весело залаял.
– Тихо, Бодрик, мама спит, – сказала я. – Ей завтра статью писать. Завтра поиграем.
На следующее утро мама собрала меня в школу, приготовила завтрак и проконтролировала, чтобы я ничего не забыла. Я, как всегда, надела розовые колготки, черную юбку и белую кофту. Ну и розовую курточку надела, чтобы не продуло.
Я дошла до нашей школы. Был прекрасный день: листья, лужи – и никаких фламинго. Но стоило мне зайти внутрь, как Миша Бородкин подбежал и дернул меня за волосы.
– Миша, достал! – крикнула я. Он засмеялся и убежал, а я пошла вслед за ним на урок литературы.
На уроке Виктор Сергеевич попросил нас открыть учебники на стихотворении Пушкина «Осень». На самом деле там было не только про осень. Стихотворение было про разные времена года.
Мише нужно было исправлять двойки, поэтому он прочел Пушкина вслух, произнося почти каждое слово с неправильным ударением.
И страждут озими от бешеной забавы,
И будит лай собак уснувшие дубравы.
«Лучше бы Пушкин написал про розосень», – подумала я. Потом поняла, что, если бы он застал мою розосень, он вряд ли дописал бы стихотворение о временах года – фламинго заклевали бы!
После чтения по расписанию было ИЗО. Марина Львовна дала задание.
– Дети, нарисуйте любимое время года. Но хорошо нарисуйте, чтобы другие его отгадали.
Мою розосень – внезапно – никто не отгадал. А Марина Львовна похвалила меня за богатое воображение. Так ИЗО стало моим любимым предметом.
Сезон 2. Перелето
Зима, весна, лето, осень. Так было, так будет.
Настала осень – и пошел дождь.
Я надела черную ветровку, раскрыла зонтик с вангоговской «Звездной ночью» и пошла гулять с Бодриком. Старалась не смотреть на людей вокруг – они меня раздражали. Все, о чем они говорили, было мутью и тленом. Я наблюдала за пестрыми листьями, которые блестели под дождем. Хотелось перестать шляться по улицам, вернуться домой, нарисовать осенний пейзаж, который задали на дом в художке.
Недавно, на тринадцатый день рождения, который, как назло, тоже выпадал на октябрь, мама подарила мне набор яркой акварели. Но мне кажется, что яркое я переросла – хотелось чего-то сдержанного. Я даже радовалась, что скоро листья опадут и останутся уродливые голые ветви.
Бодрик тоже повзрослел. Он уже не был таким бодрым, стал скучнее и спокойнее.
Подул ветер, пошел листопад – и, когда я вынула телефон и сделала идеальный снимок, еще больше захотелось пойти домой зарисовать красоту, но я знала: если не погуляю пятнадцать минут с Бодриком, мама будет ругаться. А потом я вспомнила, что мамы дома нет и можно было бы спокойно забить на обязанности, но Бодрик потянул меня дальше, и мы вышли к скамейке, на которой сидел Миша Бородкин. Он превратился из надоедливого задиры, который дергал девочек за волосы, в самого красивого и умного парня.
Бодрик гавкнул, и Миша посмотрел на меня.
– Привет, Маруся! – сказал он.
И только я хотела ответить, как подошла моя мама.
– Маруся, просили же не гулять тут с Бодриком, – сказала она и указала на знак «Выгул собак запрещен».
– Прости, мам, – мрачно сказала я.
– Ты бардак прибрала в комнате?
– Какой бардак? – удивленно спросила я и посмотрела на Мишу Бородкина, который внимательно нас слушал.
– Ну, носки грязные подобрала с пола? Штаны, колготки? У тебя вообще чистая одежда осталась – или все по второму разу носишь?
Я отошла подальше, чтобы Миша Бородкин не слышал, и прокляла все на свете. Мы втроем пошли в сторону дома, мама стала ныть, что ее журналы закроются – уже третий год она не могла перестать рассказывать об этом.
– В общем, ужас тихий, – сказала мама. – Так скоро буду работать не в журналах, а в доставке еды. Есть людям всегда надо, а думать, как я понимаю, не обязательно. Ладно, что я опять жалуюсь на жизнь непростую. Как у тебя дела?
– Да нормально, – сказала я.
– Как художка?
– Ну так, ничего особенного. Алексей Михайлович снова меня похвалил, – сказала я. – Хочет мои портреты на конкурс отправить.
– Как здорово, – сказала мама. – Видишь, я же говорила – у тебя фантазия будь здоров. Внешность моя, а воображение, видимо, папино.
Мама редко упоминала о папе, но часто говорила, что он творческий человек, возможно, тоже художник. Странно, что в нашей квартире не висело никаких его произведений.
Наконец мы дотопали до дома. Я отстегнула Бодрика, сняла черную ветровку и удалилась в свою комнату. Да, в ней царил творческий беспорядок, но ставить вещи на место у меня не было ни времени, ни сил, ни желания. Я села за стол, открыла фотографию на телефоне, распечатала новые краски и стала рисовать ветки деревьев простым карандашом.
Не только я не любила осень. Две подружки в художке на моем дне рождения пожаловались, что им тоже не нравится рисовать все эти листья – сколько цветов, сколько мороки!
И тогда я рассказала им о странном сне, который случился со мной несколько лет назад, когда вместо осени – или в дополнение к ней – появилось новое время года, когда распустились розовые цветы, с неба капала розовая вода, а по городу гуляли розовые фламинго. Девочки согласились, что такое время года, действительно, им понравилось бы больше, но наверняка усомнились в том, что я нормальная.