В конце сентября Молотов в беседе со мной поднял этот вопрос и спросил, сколько немецких солдат перевозится и куда они направляются. Я ответил, что не могу сообщить более подробной информации. Транзит немецких солдат часто обсуждался в Кремле. Однако Молотов не заявил протест. Когда я сказал, что немецкие войска идут через Финляндию в Норвегию, но мы не знаем, куда именно в Норвегии они направляются, Молотов сказал: «Это дело немцев, пока советское правительство уверено, что они не останутся в Финляндии». Германская сторона информировала Кремль, что эти перевозки носят характер транзита и не имеют политического значения для Советского Союза. После этого Молотов больше к этому вопросу не возвращался.
Позже я узнал, что заключение транзитного соглашения и транзит немецких войск через нашу страну дал народу чувство безопасности и облегчения. Договору придали большее значение, чем он имел на самом деле. Германский интерес к Финляндии, проявившийся в транзитном соглашении и в беседе Гитлера с Молотовым в ноябре, не помешал Кремлю занять в дальнейшем жесткую и угрожающую позицию по отношению к нам – и в вопросе о президентских выборах в декабре 1940 года, и в отношении оборонительного союза между Финляндией и Швецией, а также постоянно и последовательно в переговорах о никелевой концессии Петсамо.
Между тем отношения между Советским Союзом и Германией не только охладились, но и развалились. Начиная с сентября 1940 года барометр странного сотрудничества Германии и Советского Союза, который больше года постоянно показывал хорошую погоду, задрожал, стрелка опустилась, стала показывать «переменно» и довольно часто – «буря», несколько раз она пыталась подняться, предсказывая хорошую и устойчивую погоду, пока через девять месяцев все не было сметено мощнейшим землетрясением.
Москва, очевидно, с тревогой следила за великими победами Германии на Западном фронте. «Кремль этим недоволен», – поговаривали в дипломатических кругах в Москве. У русских сильны антигерманские настроения. «Симпатии в Советском Союзе в целом на стороне западных держав, хотя политика сейчас движется по линии Германии. В Советском Союзе считают, что Германия в какой-то момент в будущем нападет. В настоящее время существует большая уверенность в себе и убежденность, что вооруженные силы укрепятся и тогда Германия будет побеждена» – так я записал в своем дневнике 17 сентября 1940 года комментарии финского инженера, эмигрировавшего в Россию во времена царизма. Он поддерживал связь с ведущими инженерами и учеными Советского Союза. Антигерманские и пробританские настроения проявились, в частности, в лекции, прочитанной во второй половине августа в Центральном парке культуры и отдыха в Москве членом ЦК Коммунистической партии – весьма крупной личностью – о внешнеполитической позиции Советского Союза и международном положении. Он иронически отзывался о Германии и ее победах, но с сочувствием относился к перспективам Англии выиграть войну. Аналогичные мысли высказал в своей речи в конце октября русский генерал-майор. В Советском Союзе, конечно, подобные лекции, призванные воздействовать на общественное мнение, не содержали ничего, что было бы неприемлемо для правящих кругов.
Отношения между Советским Союзом и Германией осенью и зимой 1940–1941 годов были странными. Гитлер продолжал свою политику, не обращая особого внимания на своего партнера по договору. Однако Сталин, по-видимому, стремился сохранить отношения с Германией и продолжить экономическое сотрудничество. Реакция Советского Союза на политику Германии, которая вызывала у него дискомфорт, ограничивалась официальными заявлениями, в основном опубликованными ТАСС.
В своем объявлении войны 22 июня 1941 года Гитлер заявил: он хотел обсудить состояние отношений с СССР и пригласил для этого Молотова в Берлин. Тогда, после этого визита, немецкие газеты и другие издания выразили большое удовлетворение: все прошло гладко. Однако несколько месяцев спустя все выглядело совсем иначе: объявление войны содержало совершенно другую картину о переговорах, Гитлер перечислил требования Молотова и свои обвинения в адрес Советского Союза.
Тайные намерения и мотивы политики Советского Союза до сих пор неясны. Очевидно, что Кремль хотел избежать войны с Германией зимой и весной 1941 года. Это был бы слишком большой риск. Но существенные уступки, такие как передача земель, снижение безопасности государства и изменения в коммунистической системе, Сталин делать не хотел даже во имя сохранения мира. Он был щедр в вопросах второстепенной важности. Жестами доброй воли для Германии стали заявления, сделанные в первой половине мая посланникам Норвегии, Бельгии и Югославии, а также в начале июня Греции о том, что советское правительство больше не признает их верительные грамоты, поскольку в представляемых ими странах нет правительств. Неудивительно, что отмена дипломатического статуса глубоко задела югославского посла. Незадолго до этого самым торжественным образом с ним был подписан Договор о дружбе.
Возможность войны с Россией, которая замаячила на горизонте, естественно, влияла и на мнение руководящих немецких кругов о Финляндии. Со своей стороны я не верил, что Германия начнет войну против Советского Союза, по крайней мере пока продолжались боевые действия на Западе, поскольку, по моему мнению, такое начинание превышало возможности даже Германии. В любом случае эти расчеты не оказали никакого влияния на мою позицию и подход к поддержанию финско-советских отношений.
На рубеже 1940–1941 годов наши отношения с Советским Союзом были не такими хорошими, какими должны были быть. Но я по-прежнему сохранял надежду и убежденность, что удовлетворение требований Советского Союза в военной безопасности и поддержание хороших отношений с нашим восточным соседом совместимо с сохранением нашего собственного образа жизни и нашей принадлежности к Северу Европы.
Глава 27
Перед новыми мировыми событиями. Мой уход с поста посланника
Я уже упоминал, что изначально я согласился служить послом в Москве только в течение короткого периода времени, трех месяцев, затем я продлил свое пребывание до осени 1940 года и, наконец, до весны 1941 года.
Для меня, человека по натуре относившегося ко всему серьезно, миссия в Москве была удручающей. «Я надеюсь окончательно покинуть эту страну в ближайшем будущем», – телеграфировал я в Министерство иностранных дел 26 сентября 1940 года.
В феврале я объявил, что хочу уехать в мае. Я считал свою задачу в основном выполненной. Хотя отношения между Финляндией и Советским Союзом были не такими хорошими, как мне хотелось бы, вопросы, вытекающие из мирного договора, и даже некоторые другие были урегулированы.
Мое решение оставить дипломатическую службу укрепилось еще и тем, что я был недоволен политикой, проводимой нашим правительством в отношении Советского Союза. Хотя правительство приняло большинство моих предложений, их