Тут ему сделались совершенно очевидными преимущества такого общинного уклада жизни. И ему доставляло особую радость (которую разделяли все его близкие) быть полезным, быть нужным, быть востребованным таким, какой он есть, без необходимости что-то собой представлять и казаться кем-то, кем тебе не хотелось бы быть. Жить свободно, без всех этих рейтингов, статусов, допусков.
В течение месяца Сева полностью влился в общее поле своей малой группы, своей «дубовой» семьи. Он научился пребывать с ними в постоянном контакте даже тогда, когда они не были рядом. Он всегда точно знал, где кто находится, решением каких проблем и вопросов занят, что собирается делать дальше, какие состояния переживает, на чем фокусирует свое внимание.
Он также близко чувствовал присутствие тети Клавы и высоко ценил ее мудрые советы. Общение с ней никогда не прерывалось, все ребята часто бывали у нее, помогали по хозяйству, обедали и пили чай. Она любила разговаривать, и Севе это очень нравилось, потому что привычка слышать и произносить слова все еще очень была сильна в нем.
Постепенно в этом общем поле мысли он стал также различать участие Лики и Роберта. Но их внимание было иного свойства. Оно было более тонкое и почти незаметное. Сева мог временами даже забывать о них, но каждый раз, когда перед ним вставали какие-то сложные темы, для которых общего внимания «семьи» было недостаточно, он ясно слышал внутри себя их своевременные наставления.
Второй раз Сева попал в центр круга через две недели после первого. В этот раз все было иначе. Никакой боли, никакой борьбы не было. Сева погрузился в облако света и стоял, окутанный им. Все мысли исчезли, он даже забыл о своем теле, о том, кто он, как попал сюда и где вообще находится. Это было состояние полной внутренней тишины. Потом из глубины стали всплывать образы. Это были разной интенсивности эмоциональные состояния, некогда пережитые Севой. Они поднимались на поверхность, как пузыри, и, достигая ее, раскрывались, выпуская содержащийся внутри «пар», который тут же растворялся в окружающем облаке света.
Как и в первый раз, через какое-то время Сева ощутил себя как бы сторонним наблюдателем. На все происходящее он мог смотреть со стороны, хотя в то же время лично и глубоко переживал эмоциональный груз этих застарелых и спрятанных в глубине своей души воспоминаний. Это были конфликтные и проблемные моменты его жизни, мгновения радости и эйфории, различные тупиковые ситуации, из которых Сева так и не нашел выхода, ощущения побед и поражений. Сева расставался с ними практически без сожалений, и порой даже сам удивлялся самому себе, тому, что когда-то переживал это все и затем так легко забыл о том.
Это «пузырение» продолжалось некоторое время, пока из самой глубины вдруг не всплыл образ Маши. Перед внутренним взором пронеслись все те несколько моментов его жизни, когда он видел Машу, от самой первой встречи у Николая Александровича и до последнего неожиданного свидания, когда Маша поцеловала его в щеку. Сева вдруг понял, что эти воспоминания имеют для него совсем иное значение, иной вес. Он не хотел, не мог расстаться с ними, Маша была для него больше, чем просто событием из жизни – для него это было нечто сверхважное и сверхценное. Изо всех сил он пытался удержать этот шар, не дать ему лопнуть и раствориться в тишине.
Причем, наблюдая за всем процессом со стороны, он ясно осознавал, что и это тоже нужно отпустить. Он вдруг понял, что таким образом он вовсе не отказывается от Маши, не забывает ее, не выбрасывает ее из своей жизни, но просто высвобождает свою собственную энергию, застрявшую в неосознанном клубке эмоций. Ему было одновременно жаль этих своих эмоций, и в то же время он ясно ощутил, осознал неумолимое внутреннее стремление к свободе, к преобразованию самого себя, своего внутреннего света в нечто иное, новое, прежде неизведанное.
И он отпустил.
В этот момент ему показалось, что все вокруг зааплодировали. Он словно вернулся с небес на землю и осознал себя вернувшимся в центр круга.
С этого момента начался постепенный выход на новый уровень взаимодействия с общиной.
Постепенно Сева знакомился с участниками других «семей» и прочими общинниками. Это происходило во время общих сборов, в столовой, да и, кроме того, тут вообще было принято «ходить в гости». Для этого заранее договаривались о времени, кто будет принимать, кто будет приглашен и чем будут заниматься. Это называлось «проводить время» или «делиться временем».
В назначенное время собирались в одном из семейных шатров. Принимающая сторона «накрывала поляну», гости приносили угощения, все вместе собирались в общем зале, делились впечатлениями, шутили и веселились. Почти всегда эти собрания перерастали в творческие вечера.
Очень любили хоровое пение: многие песни были тягучие, протяжные, они очень глубоко воздействовали на всех собравшихся и приводили души в трепет. Слова некоторых песен были очень простые, и их было легко подпевать всем вместе. Другие требовали одного или нескольких ведущих, которые запевали куплеты, а припев все пели вместе. Во время такого пения в общем поле возникали образы ситуаций, о которых шла речь. Общее формирование этих образов было настолько затягивающим, что порой одну песню могли петь часами.
Иногда читали стихи, свои или чьи-то. Многие тут любили стихи. Вовремя прочитать стих, который точно улавливал и передавал общее состояние группы, считалось особенно ценным и крайне приветствовалось. Иногда стихами как бы задавали тон собранию, обозначали диапазон тем и уровень погружения в них.
Большой любовью пользовались музыкальные концерты. Многие умели играть на различных инструментах, каких Сева никогда прежде даже и не видал. Когда в группах собиралось по несколько человек, начинались концерты, в которых все присутствующие как бы задавали темы, а музыканты отыгрывали их каждый на свой лад или все вместе. В этих упражнениях особенно ценилось умение импровизировать. Гармония импровизации, которая в то же время помогала провести и выразить