– Мне это знакомо, – кивнул Антон Антонович и взялся разливать вино. – Сколько уловок! Сколько вранья! По крайней мере, начиная с Нового времени тебя не пытались сжечь, как прежде. А раньше так держи ухо востро! Что скажете, ваше сиятельство?
– Скажу, что вы абсолютно правы, господин лекарь. Так оно и есть. А представьте, если сегодня заявить о своем бессмертии? Даже если кто-то тебя в нем заподозрит! Что будет? Костер инквизиции покажется избавлением от мук.
– Почему, Лев Денисович? – удивилась Зоя.
– Невинная девочка, – Антон Антонович перехватил взгляд Рудина. – Да потому! Объясните своей ученице, профессор, сколько будет дважды два.
– Ах, Зоя, Зоя, – покачал головой хозяин дома. – Диктаторы и нефтяные магнаты, которые больше других хотят жить вечно, изловят тебя, как золотую антилопу, посадят в клетку и уже никогда не отпустят. Ты станешь их вечным рабом, над которым купленные живодеры-врачи год за годом будут ставить эксперименты. Пока ты не сойдешь с ума в какой-нибудь закрытой частной клинике, и тогда они все еще будут тыкать в тебя иголками и бить током в надежде заполучить необходимую информацию. Вот почему! И никто и ничто их не остановит.
– Да уж, лучше костер, – кивнул Долгополов.
– Что же случилось с вами дальше? – спросил Крымов.
– Дальше было две войны – Великая и Вторая мировая. Засилье атеизма. Диктатуры, строительство фашизма и коммунизма во всем мире. Нужно было вновь лавировать между Сциллами и Харибдами, искать укромный угол с лабораторией и корпеть над своим изобретением. Мое предпоследнее место жительства было в Латинской Америке, где я преподавал химию, которую знаю в совершенстве, затем в Австралии, и только потом меня занесло в СССР.
– А на кой он тебе вперся, этот СССР? – поглощая чудесный сыр с плесенью, спросил Антон Антонович. – Диктатура пролетариата? Нет, постой, я скажу сам…
– Ну говорите, лекарь.
– У тебя тут много полочек, где под стеклом разные камни. И все они, как я присмотрелся, с Урала. Или почти все. Тебе понадобился Урал, потому что ты знал, где искать драгоценные камни, и поэтому здесь ты и осел на какое-то время, а потом прижился и остался. Вначале перестройки ты уехал, как я понимаю, судя по фоткам на стенах, постранствовал, а потом вернулся.
– Вы чересчур умны для лекаря, – усмехнулся Рудин. – Что дает мне повод думать, что врачевание – это всего лишь краткий фрагмент вашей биографии.
– Вы бы определились, – скромно заметил Крымов, – вы на вы или на ты? А то уже слух режет.
Зоя не смогла сдержать улыбки:
– В самую точку!
– Давай на ты, химик? – предложил Антон Антонович.
– Ну хорошо, давай на ты, королевский лекарь.
– Они договорились, – Крымов подмигнул Зое.
Рудин продолжал:
– Я был в России первый раз во времена Екатерины Второй и тогда же познакомился с одним из Строгановых. Я вылечил его от одной нехорошей болезни. Он и показал мне Камень, или Урал, все его чудеса. Я многое увидел, многое понял и многое привез с собой. Но дальше материальных благ, которые, как известно, в могилу с собой не унесешь, эта тема не идет.
– В отличие от эликсира?
– Именно так. Институт генетики как никакой другой идеально подошел мне. И потом, я ведь рассматривал житье-бытье в СССР лишь как эпизод, как экскурсию в заповедник, не более того. Когда я добьюсь своего, знал я точно, смогу укатить в любую точку планеты. Но тут к тому времени у меня появились друзья и ученики, и все шло вполне хорошо. Я купил большую загородную дачу и все силы вкладывал в работу над формулой эликсира.
– Фосфор, – стал загибать пальцы Антон Антонович, – кровь ящерицы, кал летучей мыши, молодой мыши, смею заметить, алмазная пыль и толченый корень мандрагоры… Как же ты ее вырастил, эту мандрагору, а? Где нашел висельника?
– Нашел, – усмехнулся Рудин.
– Висельника? – переспросила Зоя.
– Позже объясню, – успокоил ее Крымов.
– А еще как минимум два элемента? – поинтересовался Долгополов. – Что это?
– Все хочешь узнать сразу? – покачал головой академик. – Так не бывает… Я вот два века за ними гонялся, за этими элементами. Тысячи раз я проводил эти эксперименты, и всегда что-то срывалось, пока я не отточил эту формулу до совершенства. Что не успевал делать я, создавал Виктор. Он был моей правой рукой. – Рудин с чувством превосходства посмотрел на своих гостей. – И однажды я увидел формулу во всех ее мелочах, во всех дозировках! Я увидел ее так ясно, как будто бы она была живым существом. Ее словно можно было потрогать! Я увидел часть ее во сне, вторую – наяву. Я потянулся к листу писчей бумаги, к авторучке и записал ее. Помню, как бешено заколотилось сердце. Вот так внезапно приходит все гениальное, великое, способное перевернуть мир. С одним лишь условием, когда думаешь об этом ежечасно: наяву – днем, и в потоках пророческих снов – ночью. Я увидел все: ДНК, которую охватывает химический агент, не дающий мутировать клетке, сохраняющий в целости ядро, залечивающий все «раны» спирали ДНК. И самое главное: во время митоза дающий всегда и при любых обстоятельствах новую, здоровую клетку. Которая и далее будет давать точно такую же – ничем не поврежденную, своего идеального двойника. Только необходимо вовремя сделать инъекцию, и готово! Все это нужно было проверять и перепроверять, может быть, год, может быть, два, повторяя эксперимент за экспериментом, но чутье ученого давало мне мистическую уверенность, что я прав, что формула вечной жизни человека, да и любого другого живого существа открыта! Я поделился своим восторгом с Виктором, и он был счастлив не меньше меня. И когда мы были близки к победе, тут и случилась неприятность – лиса ворвалась в мою лабораторию и разнесла ее, а сам я свалился с желудочными коликами. Отдал формулу Виктору и отправил его в наш институт – и стал ждать его…
– А вы уверены, что лиса, которая разнесла вашу лабораторию, – это случайность? – спросил Крымов. – А не ловко подстроенная провокация? И что ваши желудочные колики – тоже случайность?
– О чем вы говорите? – нахмурился Рудин.
– Кстати, ты его послушай, граф, он опытный сыщик, первый в земном филиале от Небесной канцелярии. Просто так не скажет.