Я не могу заставить себя посмотреть на него. Больше всего мне сейчас хочется запустить яблоком ему в голову.
Он назвал меня своей женой.
Я… жена.
Горечь снова скапливается во рту, но я молча проглатываю ее – да пусть он хоть лопнет, но моей реакции не увидит. Кладу несколько ягод клубники на свою тарелку. Взгляд Энцо прожигает мне щеку, когда я втыкаю вилку в ягоду и подношу ко рту.
Он раздраженно стучит ручкой вилки по столу, но я была объектом вспышек гнева моего отца больше раз, чем могу сосчитать, поэтому не делаю ни единого движения. Только улыбаюсь про себя, когда красотка чуть не вскакивает со своего стула.
Энцо протягивает руку через меня, чтобы подтянуть поближе блюдо с выпечкой. Копается, пока не находит то, что искал, и кладет на мою тарелку клубничный маффин и рогалик с сахаром.
Впиваюсь ногтями в ладонь, сосредотачиваясь на жжении, чтобы мои щеки не стали смущающе-розовыми оттого, что со мной обращаются как с ребенком – перед женщиной, которая так явно видит во мне малолетку.
Игнорируя все, что он мне положил, заставляю себя съесть еще одну клубничку, с тоской глядя на свою чашку. Кофе уже не такой горячий, как мне нравится, и к тому же сливок с карамелью в нем больше, чем кофеина. Но меня снова выручает официант – он появляется в зале с дымящимся напитком.
Он ставит чашку передо мной, поворачивая ручку так, чтобы она была обращена идеально к моей руке, и пододвигает сифон со сливками – еще одна вещь, которую он, должно быть, уловил.
– Мой спаситель, – улыбаюсь ему в спину. – Спасибо…
– Ты уволен.
Я подскакиваю, моя голова дергается в сторону Энцо.
Прищурив глаза, он смотрит на меня, в его взгляде гнев и раздражение. В ту же секунду двери распахиваются, и я оглядываюсь.
Входят двое охранников, их черные банданы надвинуты на носы. Мой официант стягивает с лица свою бандану и молча встает между ними. Они выводят его из столовой, не говоря ни слова.
Я смотрю на закрывшуюся дверь, мой рот открыт и готов что-то сказать, но что – я не знаю. То, что я видела, кажется правильным (в конце концов, это преступный клан со своей дисциплиной), но лучше промолчать.
Энцо вскакивает.
– Энн-Мари! – гремит он. – Пойдем.
Женщина встает и следует за ним, и я остаюсь одна.
Чувствуя досаду, смешанную со злостью, бью кулаком по столу. Будь я проклята, если я останусь сидеть и ждать, когда Энцо вернется.
Надеюсь, он подавится своим следующим завтраком, особенно если снова заявится с этой штучкой.
Я не жду Бабусю, поскольку она не предупредила меня, что это будет завтрак на троих, хотя, не сомневаюсь, знала об этом. Встаю и подхожу к двойным дверям, жду, что они откроются автоматически.
Они и открываются, и я возвращаюсь в свою тюремную камеру, каким-то образом умудряясь не хлопнуть дверью, оказавшись внутри.
Сбрасываю балетки, отодвигаю стул к стене, скатываю ковер и подтаскиваю туалетный столик поближе к окну. Снимаю с себя шелковистые брюки и, оставшись в боди, выхожу в центр комнаты. Закрыв глаза, делаю несколько глубоких вдохов, позволяя мышцам расслабиться, распрямляю плечи. Проигрываю в памяти вступительные аккорды Chills Микки Вэлена и Джои Майрона, двигая телом в такт.
Я не останавливаюсь, пока позвоночник не начинает гореть; по нему бегут спазмы, и меня буквально бросает на пол.
Лежу дольше, чем следовало бы, прежде чем медленно подняться и, морщась, пойти к ванной. Делаю воду настолько горячей, насколько возможно. Будет жечь, но только мгновение.
Я скользкая от пота, мышцы болят, когда я, стянув липкое боди, погружаюсь в обжигающую воду.
– Ах, – шиплю я и стискиваю зубы.
Спустя мгновение мои плечи расслабляются, и легкая улыбка появляется на губах.
Так-то лучше.
Как только разум перестает лихорадочно метаться от мысли к мысли, раздается кашель. Я вздрагиваю, мои глаза обращаются к двери.
Бабуся… Она стоит там, приподняв бровь. Смотрит на пропитанное потом боди, потом на меня.
– Вылезай.
– Нет.
Ее глаза расширяются, зрачки превращаются в сверлящие черные точки.
– Вылезай… или он сам придет за тобой.
Я напрягаюсь и обхватываю себя руками, словно хочу защититься.
Удовлетворение расцветает на ее лице, как будто она знает то, чего знать не может.
– Могу выиграть для тебя двадцать минут, но это максимум, – говорит она, прежде чем уйти.
Закатив глаза, вылезаю из ванны. Мне было явно недостаточно нескольких минут, чтобы расслабиться.
– Конечно, Бабуся.
Она замирает.
– Даю десять.
К черту мою жизнь.
Глава пятая
Бостон
Я БЫЛА ЕДИНСТВЕННОЙ СОЛИСТКОЙ НА ЛЕТНЕМ ВЫСТУПЛЕНИИ В ЛИНКОЛЬН-ЦЕНТРЕ В Нью-Йорке в прошлом году.
Это было престижное мероприятие, и последнее, на котором мне разрешили выступить. Само собой, только для элитных семей. Как и Энцо Фикиле-старший, мой отец для внешнего мира – всего лишь бизнесмен. Энцо известен и уважаем как владелец ведущей охранной организации, а мой отец – гуру в сфере недвижимости и выдающийся предприниматель. Конечно, это только для тех, кто не решается копнуть поглубже.
Любой, кто имеет представление о темных способах ведения бизнеса, знает имя Райо Ревено. Он человек, которого боятся, и на то есть веские причины. Когда отец узнал, что мне предложили сольное выступление, он сначала отказался отпускать меня, предположив, что это уловка врагов, способ добраться до него. Но Роклин, моя сестра, убедила его сделать исключение, а отец всегда больше прислушивается к ее доводам, чем к моим.
Нью-Йорк находится за пределами его территории, криминальный мир там под контролем совсем другой семьи, но никто не хотел переходить дорогу Райо. Стратегически скупая недвижимость по всей стране в хорошо просчитанных местах, он был ключом к пересечению границ: никто не переезжал без его разрешения; Райо был силой, так что, поколебавшись, он позволил мне поехать.
Конечно же, отец нашел способ обеспечить мне лучших балетмейстеров и неслабый штат обслуживающего персонала. Те, кто в своей профессии поднимается на высшие позиции, каким-то образом находят дорогу к нашей двери. Или это мой отец находит их, за что я ему благодарна.
В гримерках Линкольн-центра висели бесконечные ряды костюмов, и, само собой, там были горы пуантов, изготовленных на заказ, из шелка и атласа всех оттенков. Но мой костюм был единственным в своем роде. Расшитый редчайшими бриллиантами, он стоил целое состояние. Со мной работали лучшие визажисты, и свет мне ставили лучшие осветители. Я уж не говорю о том, что в