Наутро Алёна вышла, одевшись по-дорожному. Хотя солнце и грело, она надела поверх платья демисезонное пальто — просто на всякий случай. Элла встретила её перед домом на жеребце. Одетая в брюки, похожие на солдатские галифе, в чёрном жакете и в шляпе, похожей на мужскую, она неплохо выглядела — этакий полувоин, уверенно сидящий в седле, только вместо сабли — гибкий хлыст. Рядом стояла понурая лошадка, запряжённая в двуместный возок, а вожжи держал Готфрид.
— Садись, фрау Алле! — сказал он как-то озорно. — Я буду у тебя кучером!
На крыльце, перед которым всё это происходило, никого не было, но когда отъезжали, Алёна заметила в окне второго этажа женскую фигуру, которая резко отпрянула в глубину комнаты.
Сначала они прокатились по красной парковой дорожке, потом выехали на просёлок. Впереди гарцевала Элла, и земля из-под копыт её коня летела навстречу повозке. Готфрид натягивал вожжи, притормаживая, увеличивая расстояние повозки от наездницы. Похоже, паренёк знал своё дело, и Алёна похвалила его.
— Это ещё что, — ответил мальчишка. — Я умею и верхом! Умею запрягать лошадей. И верховых, и в упряжь.
— Наверное, без этого нельзя в деревне? — спросила Алёна.
— А ты где жила? — спросил любопытный мальчик. — В большом городе?
— Нет! — рассмеялась она. — В маленькой деревушке.
— Тоже умеешь запрягать?
— У нас была корова. Я доила её.
— Нормально! — по-взрослому ответил Готфрид. И ещё удивил: — И много у тебя коров?
— Была одна, её немцы чуть не забрали, — ответила Алёна и споткнулась.
— Какие немцы? — спросил пытливо мальчишка.
Она спохватилась, да поздно. Надо было как-то ответить. Она сказала, чуть подумав:
— Военные. Ваши.
— Ваши? — удивился он. Усмехнулся: — Не твои?
— Нет, не мои, — ответила она, и продолжила: — Забрали почти всех коров, тут же их убили.
— А людей? — спросил Готфрид.
— Забирали в концлагерь.
— И там тебя подобрал Вилли? — повторил чьё-то словечко этот мальчик.
— Нашёл, — ответила Алёна, а помолчав, согласилась, — а может, и подобрал. Я погибала.
Дальше они ехали молча. Коляска плавно скатывалась в неглубокие ямины, медленно выкатывалась из них, и горизонт то сужался до ближнего леска, то вдруг отодвигался, открывая чёрный лес вдали.
Чтобы прервать молчание, она спросила:
— А когда ты меня свозишь к Рейну? Вилли так о нём тоскует. Это большая река?
— О! — восторженно воскликнул Готфрид. — Про Рейн нельзя рассказывать. Его нужно просто увидеть. Конечно, свожу!
— Элла хочет показать тебе восточных рабочих, — неожиданно и совсем по-взрослому проговорил Готфрид. — Она хочет, чтобы ты при ней поговорила с ними по-русски.
— Зачем? — вскинулась Алёна. — И почему не предупредила?
— Хочет сделать тебе сюрприз, наверное? — пожал он плечами.
Они миновали один перелесок, другой и подъехали к зданию, похожему на свинарник. Да это и был свинарник. Изнутри барака неслось хрюканье и раздавались какие-то голоса. Элла, ускакавшая далеко вперёд, теперь стояла возле барака, похлопывала хлыстом по блестящему сапогу и говорила кому-то:
— Шнель! Шнель!
Алёна хотела было ей что-то сказать, хотя бы поговорить вначале, но времени для объяснения не осталось.
Из свинарника вышли немолодые женщины в одинаковых резиновых фартуках, которые делали их похожими друг на друга. На ногах у них было что-то вроде калош, надетых на носки или вовсе на босу ногу. Головы были обвязаны платками едва ли не по самые глаза. И это лишало их возраста — будто сёстры рядком стоят.
Держались они поближе друг к другу, выглядели покорно, даже смиренно, словно были обучены вести себя тихо, мирно, без признаков беспокойства.
— Этих работниц привезли с востока, — подошла Элла к Алёне, всё ещё сидевшей в коляске. — Они говорят на славянском языке, но не по-польски. Поговори с ними, развлекись...
Она повернулась к этим женщинам, держась за коляску, и продолжила:
— Посмотри на них! Типичные унтерменши!
— Что это? — спросила Алёна. Она впервые слышала такое слово.
— Недочеловеки!
Алёна сжалась. Она боялась этих женщин. Она знала, что они скажут, если узнают, кто она. А тут ещё Элла с её уверенными повадками, демонстративным превосходством, без всякой жалости.
— Разве же бывают недочеловеки? — удивилась она довольно громко, конечно же, по-немецки.
И вдруг ей ответили — не по-русски, но очень близко к нему:
— Быва-юдзь! Ашче как бываюдзь!
Говорила одна из свинарок, стоявшая в центре. Самая, наверное, старшая, хотя разобраться, кому сколько лет, Алёне было не под силу. Она сошла с коляски, приблизилась к свинаркам. Вздорная мысль явилась к ней, пока она одолевала эти шажки, чтобы подойти к женщинам. А они — все до единой — не на лицо её уставились, а на живот.
— Это жена моего брата, — повысила голос Элла, чтобы её все услышали.
— Откуда вы, женщины? — спросила по-русски Алёнушка, едва сдерживая слёзы. Ей показалось — она снова в концлагере и подошла к своему отряду.
— 3 Беларусци! — ответила всё та же, видать, всё-таки старшая среди них. И без передыху и без всякого смущения спросила:
— А ты, дзеточка?
— Из России.
— Из Москвы? — восхитилось сразу несколько голосов.
— Нет, — ответила Алёна, с трудом понимая, что сказать. Бухнула невпопад: — Из концлагеря...
— Не! — замотала головой старшая, и женский строй зашептался, рассыпался, чуточку разошёлся по флангу. — Оттуда только сюда умолить можно.
— Или в печку! — прибавил кто-то.
— Во-во! А ты... Ишь, какая...
— Верьте — не верьте, — покачала головой Алёнушка и повернулась, чтобы сесть в коляску.
— Тогда, значит, подстилка немецкая, — проговорил ей вслед чей-то жёсткий голос. Она остановилась. И эти женщины за спиной, видать, испугались. Та, старшая, цыкнула:
— Дурная ты голова! Язык покоя не даёт! А если деваться некуда!
— Подеваться всегда есть куда! — заспорил жестокий голос. — Небеса велики! А совесть мала!
— Не завидуй! — крикнула старшая. — Не догонишь!
Когда ехали обратно, и Готфрид, и Элла не раз спросили, что такого наговорили Алёне эти унтерменши. Элла предлагала:
— Хочешь, скажу управляющему! Их выпорют!
Алёна не плакала, нет. Наоборот, глаза будто высохли и горели от сухости. Ей следовало умыться. Вода была в доме и была в свинарнике, конечно, но здесь, на обратном пути, ни