Потом вырвала у меня свою руку и ушла.
Я долго сидел неподвижно, глядя, как томатный соус постепенно пропитывает кусок итальянского хлеба.
— Она вернется, когда соус доберется вон до той дырочки, — пробормотал я себе под нос.
И немного позже:
— Когда он доберется до корки…
На это потребовалось много времени, но она не вернулась. Я попытался со смехом отмахнуться от мысли о ней, но от этого смеха стало больно лицу. Я расплатился и вышел на улицу. Потом оказался в каком-то дешевом баре, где хорошенько напился и… дальнейшее плохо помню…
Послушайте вы, крылатые создания. Послушайте, создания, которые растут и зеленеют. Я жалею, что создал вас, жалею, что придумал вас, что наблюдал, как вы растете, смотрел, как вы умираете и вновь оживаете, чтобы однажды умереть окончательно. Вы созданы из восторга и тепла моей души. Вы созданы из солнечного света, который тоже сделал я. Вы и все остальное, сильные и красивые создания, и люди, и музыка, и богатство, и магия, и самые основы. Вы все исчезнете, потому что я просыпаюсь. Простите меня, мои великолепные призраки!
Я знаю, с чего все началось. С Хабанеры Секо. Ее варят на Гватемале, она пьется легко, как шотландский виски, она крепкая, как водка, и действует похлеще абсента. Если вы можете пить ее, не разбавляя. — а кто на это способен? — то не сумеете выпить много… Да оно и не нужно.
Одна порция, и я почувствовал себя гораздо лучше. Вторая, еще лучше. Третья, и я вернулся к тому состоянию, с которого начал. Четвертая, и я стал ужасно мрачным. Седьмая — мне стало совсем плохо. Крутая эту штука. Все горе мира скопилось в этой бездонной бутылке, и я стремился допить ее до дна и взять вторую. Джудит ушла, а без Джудит не было больше солнца, потому что ему не для кого было светить. Все кончено, сказал я про себя. Ей-Богу, я действительно чувствовал, что это так. Шатаясь, я оперся о дверной косяк, ища улицу;
— Проснись, Вуди, — с дрожью в голосе воззвал я к себе. — Теперь все кончено. Все. Нигде ничего больше нет. Жизнь — просто невероятная вошь на стерильном шарике. Мужчина — чудовище, а женщина — призрак! Я же не человек, а просто спящее сознание, и сейчас я просыпаюсь! Я просыпаюсь! — Я отлип от косяка и принялся кричать: — Проснись! Проснись!
Я не могу сказать, как это произошло. Все вокруг уменьшилось и стало выскальзывать из существования. Нет, не было никакого насилия, никаких ужасов, ничего не падало и не ломалось. Все просто стало размытым, словно не в фокусе, и исчезло, оставив меня лишь в одном элементе — глубоком, толстом, абсолютном одиночестве. И что-то холодное ударило меня в последнее мгновение перед тем, как я… ушел. Это была Джудит. Она бежала ко мне по улице, протягивая руки, и улыбка играла на ее лице. Она вернулась, в конце концов, но ничто уже нельзя было остановить и вернуть назад. Мой сон закончился!
Я и этот толстый элемент бесшумно расширились до самых границ моего создания, моей Вселенной, и канули туда же, куда перед нами отправились все могучие светила и туманности — в небытие. И я остался там, где нет никакого времени, там же, где был, прежде чем придумал эту Вселенную. И я стал думать о том, что все эти птицы и скалы, войны и очарование, ликование и победы были лишь вымыслами моего гордого воображения.
И только теперь я посмел подумать о последнем вопросе, окончательной, глубочайшей и Бессодержательной концепции…
…потому что, если вся Вселенная была всего лишь созданием чьего-то воображения, если ничто не могло остаться существовать, когда их существование подвергалось сомнению, то, может, и сам я — всего лишь просто вымысел моего воображения…
The Ultimate Egoist
The Ultimate Egoist, (Unknown, 1941 № 2)
ВЧЕРА БЫЛ ПОНЕДЕЛЬНИК
Гарри Райт повернулся на бок и выдохнул что-то типа «Фу-у-ух!» Затем снова набрал полный рот сухого воздуха, выдохнул, открыл один глаз просто для проверки, откроется ли он, открыл второй и закрыл первый, затем закрыл второй, спустил ноги на пол, открыл оба глаза и потянулся. Это была ежедневная процедура, и единственное, чем она отличалась от всех предыдущих, состояла в том, что сделал он это утром в среду, а вчера…
Вчера был понедельник.
Гарри прекрасно знал, что сегодня среда. Даже несмотря на его знание, что вчера был понедельник, значит, сегодня должен быть вторник. Вот вы засыпаете и спите всю ночь без всяких сновидений, а когда просыпаетесь, то знаете, что прошло какое-то время. Вы не делаете ничего, о чем можете вспомнить, у вас нет никакого способа измерить время, но все равно вам известно, что прошло несколько часов. Так же вот было и с Гарри Райтом. Вторник пролетел так же бесследно, как и восемь ночных часов сна.
Вот только не мог он проспать весь вторник. Нет! Он в жизни никогда не спал дольше шести часов подряд, и не было никакой причины дрыхнуть сутки напролет. Позавчера был понедельник, Гарри лег и проспал свои обычные шесть часов, а когда проснулся, то была среда.
Он чувствовал, что сегодня среда. Чувство среды носилось в воздухе.
Гарри надел носки и встал. Его не одурачить. Он знает, какой сегодня день.
— Что же произошло вчера? — пробормотал он. — О, вчера был понедельник.
Этих мыслей хватило на то время, когда он стягивал с себя пижаму. Понедельник, размышлял он, доставая свежее нижнее белье, прошел, как обычно, ничего новенького не произошло. Если бы он был беспокойным типом, то немедленно начал бы волноваться. Но он был спокойным человеком с легким характером, который, попав в привычную колею, предпочитал оставаться в ней, пока обстоятельства не вышвыривали его с нее. Поэтому он работал автомехаником за двадцать три доллара в неделю, поэтому жил один в течение восьми лет и будет так жить и дальше, если только разыщет пропавший вторник.
Ведомый рефлексами, а не работой мысли, что также было обычно для него, Гарри умылся, оделся и застелил кровать. Будильник, звонок которого он никогда не включал, потому что сам умел просыпаться в нужное время, показывал, как обычно, шесть двадцать две, когда Гарри остановился на пороге и окинул взглядом комнату. Что-то заставило его сделать эту короткую заминку и подумать.
Что-то было не