Мне оставалось лишь гадать – умер он от удара Джулии или погиб, когда до него добрались люди Барбьерри. Или сложил голову, обороняя свой край от германцев, которые стали законными хозяевами в Сан-Годенцо.
У скалы я сидела долго. Просто сидела и смотрела на озеро. Как оно качается передо мной волнами. Будто дышит. Будто оно живое. Озеро тоже не изменилось за эти века. Было таким же безмятежным, ярким и… холодным. Ему не было никакого дела до того, что произошло на его берегах, в его водах. Ему не было дела до нас, простых людей.
Оставалось надеяться только на небеса. Но и они казались мне отражением озера. Такие же яркие, прозрачные и такие же безучастные.
Я ничего не взяла из клада Марино. Ни одной монетки.
И дело было совсем не в том, что мне надо было провезти золото через границу. Просто всё это принадлежало ему. И что бы он ни говорил, я не имела права на его богатства. А ещё – он прикасался к этому золоту. Оно помнило его руки. Вот пусть и помнит до самого последнего дня существования этого мира.
Поцеловав золотые браслеты, которые Марино когда-то одевал на меня, я уложила всё обратно в шкатулку, завернула её в окаменевшую кожу, сунула обратно в расщелину и заложила камнями.
Будто похоронила свою любовь своими руками.
Как я добиралась обратно, я помнила смутно. Очнулась только на проспекте Вербано, когда кто-то спросил, не нужна ли мне помощь.
– Нет, благодарю, – ответила я. – Всего лишь ищу кафе, чтобы поужинать…
– Пройдите по проспекту чуть дальше, – объяснили мне, – сверните налево, там несколько очень хороших заведений.
– Обязательно зайду. Доброго вечера, – кивнула я, даже не понимая, что говорю.
Идти в кафе я не собиралась. Просто брела по улице, пытаясь осознать, что разлука с Марино – это навсегда. И если есть надежда встретиться, то только в день последнего суда, как учит православная церковь. Но даже здесь между нами было препятствие – он католик, а я… я не католичка. Наверное, и рай у нас будет разный.
Вдруг мне показалось, что я слышу песню Фалько, и что он произносит имя Марино.
Я оглянулась резко, стремительно, и сердце дрогнуло глупой надеждой.
Уличный певец развлекал туристов итальянской песенкой.
Рядом останавливались, хлопали в такт весёлой мелодии, некоторые даже подпевали.
Певец ничуть не походил на голосистого малыша из Сан-Годенцо. Был гораздо старше, смуглый, с аккуратной бородкой.
Но выводил он именно ту самую мелодию, что когда-то распевал мальчишка на площади… И слова были почти те же самые…
– Sera jette sera jette a la marina,
pe trova na nnamorata,
janca e rossa, janca e rossa aggraziata,
fatta proprio pe sciala
«Однажды я пошёл прогуляться к морю и встретил там девушку, прекрасную, как роза, которая оказалась такой же красивой, и такой же колючей…».
Слова куплетов немного отличались, но припев был тот же, который распевали несколько веков назад люди, жившие здесь.
tiritomba, tiritomba, tiritomba all’aria va.– Tiritomba, tiritomba, tiritomba tiritomba all’aria va,
«Тиритомба, тиритомба… любовь витает в воздухе…».
Слушать это было невыносимо больно. Я пулей влетела в дверь первого попавшегося кафе.
Зазвонил колокольчик при входе, дверь закрылась, песенка осталась снаружи.
– Добро пожаловать в «Пасту с помидорами», синьора, – ко мне вышел пожилой официант со старомодными печальными усами.
Зазвонил телефон, пришлось ответить. Конечно же, мама.
Где я? Что делаю? Всё ли в порядке? Обедала ли? Что у меня на ужин?
– Полина, ты как-то странно со мной говорила, – почти жалобно добавила она. – Но мы же договаривались, что ты побудешь переводчиком…
– Всё в порядке, – ответила я абсолютно чужим голосом, который сама же не узнала. – Не обижаюсь, и прямо сейчас я в кафе. Собираюсь ужинать.
– Полина…
Но я уже сбросила звонок.
Посетителей было мало – всего две парочки, да и те сразу встали и ушли, обсуждая на ходу, куда ещё надо заглянуть и где сфотографироваться. Официант смотрел меланхолично, не торопя меня, будто давал время передумать и уйти. В его взгляде мне почудился укор, и я решила остаться и не смогла ограничиться чашкой кофе, хотя есть совсем не хотела.
– Дежурное блюдо, будьте добры, – попросила я, отворачиваясь к окну.
Что там было за окном, я даже не видела. И поставила телефон на беззвучный режим, чтобы никто не беспокоил.
Скоро вернусь домой, и всё, что произошло, позабудется. Рано или поздно позабудется. Как сказка. Может, я даже смогу убедить себя, что всё это было сказкой.
– Приятного аппетита, синьора, – услышала я. – Аньолотти в сливочном соусе и панна-котта с апельсиновым вареньем.
Передо мной на столе стояли фирменные блюда остерии «Чучолино э Дольчецца». Нежные пельмешки, политые ароматным соусом, белоснежная башенка десерта под оранжевой шапочкой из апельсинового мармелада.
Вот и всё, что осталось от моего счастья.
Слёзы сами полились. Я не могла их сдержать.
Я заплакала впервые после возвращения в свой мир.
Закрыв лицо ладонями, я ждала, когда официант уйдёт, но почему-то он не уходил. Какое-то время он молчал, а потом сказал:
– Не плачьте. Поверьте, он не стоит того, чтобы вы плакали.
– Он – стоит, – сказала я глухо, в ладони. – К тому же, я плачу не от разбитого сердца, а от воспоминаний.
– Они счастливые?
– Да.
– Тогда зачем вам плакать? – сказал он философски. – Счастливые вспоминания – это гораздо лучше, чем отсутствие каких-то воспоминаний. Поешьте. Вам сразу станет легче.
Он ушёл и вернулся с белоснежной фарфоровой чашечкой на таком же белоснежном блюдце.
– Это подарок от заведения, – сказал он, поставив чашечку рядом с панна-коттой. – Это не кофе, это цикорий. На вкус почти как кофе, но эффект совсем другой. Цикорий успокаивает. И лечит любое сердце. Даже разбитое.
Такой добрый дядька. И такой… наивный.
В воскресенье самолёт унёс меня в Россию. Отдых в Швейцарии закончился. А мне казалось, что закончилась вся моя жизнь.
Глава 20
– Поля! Я надеюсь, вы хорошо кушаете и много гуляете!
– Да, мы кушаем и гуляем, мама, – ответила я, испытывая огромное желание сбросить звонок сразу. – Вот именно сейчас мы гуляем, и ты меня отвлекаешь.
–