– Теперь выходит, правда-с. – Тот опустился на колени прямо на заляпанный скуделью и припорошенный опилками пол. – Я позволил убедить себя, что то была случайность, а все же оказалось злой умысел.
Семушкин прикрыл ладошкой рот, Леокадия Севастьянна предприняла еще одну попытку повернуть обоз в другую сторону, кинула горстку незначимых слов, на которые никто не обратил внимания. Все глаза прилипли к доктору, его поза, вырывающиеся толчками тугие, хриплые рыдания не оставляли сомнений в правдивости письма.
– Савва Моисеич, растолкуйте ж, сударь мой, по порядку, – осторожно попросил Кирилл Потапыч.
– Это правда-а-а, – пророкотал тот. – Она-с, Леокадия, вскружила мне голову, но только на единый краткий миг. А потом скончалась Ольга Лихоцкая. Ни у кого из докторов не обходится без такого-с. И моей вины-с в том не было. Я жил одною Ниной, ни о чьих объятиях более-с не помышлял. После же случилась трагедия. Я поверил в случайность… Дурак! Сволочь!.. Я позволил Леокадии утешать меня в горе-с… Я не зна-а-ал.
Флоренций пребывал в замешательстве. Объяснение не вполне согласовалось с его умозаключениями. Требовалось все расставить по местам окончательно и бесповоротно. Для придания себе пущей уверенности он потрогал грудь, где под рубахой висел амулет. Фирро показалась горячей, но в мастерской в любом случае господствовала невыносимая жара.
– Постойте, – промолвил он растерянно. – Как оно не знал? Разве не по вашему совместному плану оно все свершилось? Вы же все делаете купно. И господина Обуховского проказой наградили тоже купно. Вы ведь созданы один для другого, разве нет?
Добровольский молчал. Аргамакова встала из-за стола, прошла к окну.
– Что ж, господин ваятель, ущучили вы меня. Однако прошу произнести четко и внятно, в чем вы желаете меня обвинить? – Она смотрела в упор, колола глазами. – За страсть не наказывают, за желание помочь – тоже. Я ни в чем не виновата. Если Савва Моисеич ошибся с болезнью, то он не велел прекраснодушному Ярославу Димитриевичу прыгать в костер. Вы, Флоренций Аникеич, видите только промахи, ошибки. Но вы не наблюдаете, сколько счастливых семей воссоединилось благодаря моим заботам. И не видите, скольких людей излечил господин Добровольский. Вы злы, потому и ищете зло.
– Помилуйте, я вовсе не зол. Я просто хочу знать, каково на самом деле. Тем паче, любезная Леокадия Севастьянна, позвольте вам напомнить, что цепочка всех оных событий привела к тому, что дома моей опекунши сторонится всякая тварь, не исключая едва ли бродячих собак.
– Какие собаки, какие проказы! – вскипел Шуляпин. – Тут не до шуток. Вы, сударыня моя, подбивали господина Лихоцкого на убиение живой души! Каково! Рассказывайте подробно, как оно произошло.
Ответом ему стал горький смех.
– Ничего я не буду рассказывать. Вам вон господин Листратов все дознает.
– За страсть не наказывают, говоришь? – прошипел прямо с пола Добровольский. – Не нака-а-азывают? Тогда за что же ты меня наказа-а-ала?! – Он смотрел только на Аргамакову, будто прочих особ не наличествовало и они наедине совершали приготовления к словесной дуэли. Не отрывая взгляда ни на единый миг, доктор медленно поднялся с колен и пошел на нее, легко подвинув плечом тщедушного Семушкина. Непривычное обращение на «ты» проткнуло шилом сцену, в прорезь убрались все звуки и даже дыхание зрителей. – Ты… Ты коварная гадюка, ты липкая мразь. Я никогда не любил тебя, ты… ты закружила голову своими разговорами, не более того.
– Опомнись, Савва! Ты зачем говоришь при этих… при этих людях? – Леокадия Севастьянна перехватила право метать фразами в противника. – Но теперь уже деваться некуда, они оповещены. Однако в страсти ведь нет никакой вины, господа? – Она обвела мастерскую обеими руками, словно обняла. С подоконника упал и тут же был поднят нож. Он вернулся на свое место, а наученная сваха теперь смотрела не на всех, но лишь на одного Добровольского. – Мы созданы друг для друга – да. На это была воля Господня, так чего же тут стыдиться? И мне не совестно перед целым светом, а если тебе кажется неприличным такое поведение, я смогу принять все укоры на себя одну. Такова подлинная гармония и подлинная любовь. Мне не жаль для тебя поступиться своей репутацией, потому как знаю, что быть вместе с тобой – единственно возможное на земле счастие.
– Фр-р-р, – невразумительно зарокотал Савва Моисеич, багровея пуще прежнего, хотя казалось, что далее некуда. – О какой еще любви ты смеешь толковать? Я никогда тебя не любил и не полюблю! Ты проклятие мое! Ты язва! Ты ополоумевшая несыть!
– Позвольте, любезный! – жестко проговорил Флоренций, в воспитание которого никак не укладывались подобные речи в отношении дамы.
Доктор не удостоил его ни взглядом, ни жестом, ни даже шиканьем. Он орал, распаляясь все необузданнее:
– Задушить ты возжелала меня своею любовию! Страсть твоя – отрава. Мне в такой нет нужды-с! Убила! Вы только подумайте – убила Нину! Нину – светлого ангела, пред кем я бесконечно виноват! И после этого смеет твердить о некоей любови, страсти… Да я сам готов… сам готов… Вот что, господа. Это ведь она, преступная Леокадия, совратила меня не только с безгрешного супружеского служения, но и в отношении несчастного Обуховского тоже все она… Она-с! Ведьма она-с! А я поверил, как дурак… Нажужжала-с!.. Навалила-с десять коробов!.. Я сложил уши ослиные с хвостом и получил преотвратительный скотный зад. В том заду и сижу теперь, нюхаю-с зловония.
– Полноте, сударь мой, полноте… Выпейте водицы, успокойтесь. После все изложите по порядочку. – Кирилл Потапыч вернулся в привычную ему роль добродушного домового. Его пугала неотвратимость апоплексического удара, что вот-вот случится с Добровольским, тогда уж не будет ни похвалы, ни денежной премии за раскрытие злодеяния. Следовало обо всем расспросить, причем главное – убийство этой самой Нины. Лепра об эту пору ушла за кулисы. Он протянул доктору стакан воды и добавил затертую фразу, кою сам же более всего ненавидел: – Днесь уж все одно ничего не поправить.
– Так ты меня и не любил? И не полюбишь? – вдруг произнесла низким грудным голосом Леокадия Севастьянна. Стоя у окна, на светлом его фоне она и сама посветлела, похорошела.
– Я тебя ненавижу! Проклинаю! – выкрикнул доктор, отшвырнув недопитый стакан. – Ты противна мне своей навязчивостью, своей всепонятливостью, своим умничанием. Мне нужна женщина земная-с, живая-с, а не многомудрыя змея. Ты же опутываешь меня арканом, неволишь. Не хочу я этого и никогда не хотел! Просто сил недоставало оттолкнуть, отлепить. Ты помешалась на мне, ты юродивая. Сама же мне отвратительна и не хочешь этого замечать, невзирая на весь свой ум.
– Довольно уже, любезный. Мы достаточно наслушались хулы, пора и честь