Улыбка у Даши широкая, почти детская, а ноги — длинные и вечно в синяках. Из одежды она предпочитает мужские футболки и кеды, но носит их так, что люди оборачиваются с восхищением. Говорит быстро, смеется громко, всегда имеет в рукаве пару бизнес-идей. Она работает в турфирме, но грошовая зарплата тут же разлетается по кредитным платежам, так что Дашка не гнушается монетизировать флирт.
Мама моя съехалась со своим неказистым хахалем и теперь коротает дни в его шатко-валком домике в Ивановской области, а наша двушка-развалюшка досталась мне, вот и тащим хозяйство кое-как с Бабочкиной пополам.
— Какие же мы нищие… — выдыхает Даша, встает и направляется в свою комнату. — Радуемся кусочкам замороженной воды… — продолжает она на ходу. — Конвертируем молодость в бездушную технику.
Бабочкина завершает тираду и исчезает в дверном проеме.
Лето только вступило в свои права, а жара уже невыносимая. Похоже, все мемы о глобальном потеплении раньше времени стали реальностью. Заползаю на подоконник на кухне, подтягиваю ноги под себя и смотрю на ту самую палатку с мороженым, что пригрезилась мне десятью минутами ранее, выбила из колеи и чуть не лишила нового постоянного клиента. Баба Нина так и работает в киоске. Сколько лет прошло? Пять? Шесть? Она не слышит уже ничего, да ей и не надо: предпочтения всех поселковых относительно замороженных лакомств она знает наизусть, а дачникам раздает остатки с подходящим к концу сроком годности.
Впервые за долгое время меня не скручивает изнутри при слове «август», а раньше даже календарь умудрялся наносить удары. Стоило кому-то сказать: «Пришла платежка за август» — и будто обухом по голове.
Август был моей любовью. Не той, про которую говорят «первая», а той, после которой в жизни больше ничего уже не происходит. До встречи с ним я считала себя обреченной на исполнение чужих желаний деревенской девицей, а после — научилась фантазировать, стала видеть мир шире, не ограничивая его пределами Богородского округа. У меня появились цели и мечты. Одна из которых — навсегда вырваться из поселка Воровского. Как же я надеялась оставить позади ненавистную хрущевку, где соседи уже даже не перешептывались за спиной, а в открытую считали дни, когда смогут оформить премиум-доступ к моей «платформе».
Спустя годы я все еще слышу тот особенный хруст свежей пятитысячной купюры, выменянной на тридцать рублей. Как сейчас помню: прихожу домой и все не могу налюбоваться вожделенной бумажкой. Поднимаю ее к свету, рассматриваю водяные знаки, тру кончиками пальцев. Она новенькая, гладкая, пахнет типографской краской. Я фантазирую, как наберу новых книг, запасусь кофе в зернах, наконец заменю старые наушники и прикуплю пляжное полотенце. Маме возьму коробку ее любимых фиников в шоколаде, а то давно она себя не баловала. Даже если так и не найду подработку, маленьких радостей должно хватить на все лето.
В самом поселке хлебные места разлетаются в мгновение ока, так что соискательствовать приходится по окрестностям. Я хваталась за все: раздача листовок, фасовка конфет, сортировка овощей. Документы у меня особо не спрашивали, а расчет обещали «на следующей неделе». Семь дней превращались в месяц, потом в квартал, а в итоге уговор сходил на «нет», и я оставалась с носом.
Когда я решила выйти из серой зоны и взяться за дело по-взрослому — с документами, печатями, защитой закона, — столкнулась с другой проблемой. В любом отделе кадров требовали медкнижку, а врач в нашем дежурном отделении всякий раз за сердце хваталась, когда видела мой вес — сорок два килограмма при росте сто шестьдесят три сантиметра.
«Пока не поправишься — не подпишу. Не возьму грех на душу», — ворчала она и делала пометки: «Астенизация. Недостаточная масса тела. Временно не годна к работе».
В итоге меня никуда не брали — даже если я была готова стоять на ногах по двенадцать часов в сутки.
Мама вваливается домой заполночь. Я сразу понимаю, что что-то не так: пахнет спиртным и сигаретным дымом, а она швыряет сумку в угол, остервенело сбрасывает с ног туфли, садится на пол прямо в проходе и начинает плакать.
— Не шуми, — командует она, хотя я храню гробовое молчание.
Через пару минут она признается: промотала последние деньги, а завтра ехать на свадьбу лучшей подруги. Не то что подарить нечего, даже добраться в Иваново не выйдет. Потом она замолкает и впивается взглядом в стену, а я тем временем достаю пятитысячную, разворачиваю, смотрю на «куш» в последний раз и кладу маме в ладонь.
Просыпаюсь от того, что меня накрывает волной едких запахов: различаю гарь и аромат застоявшейся в раковине воды. След матери простыл — она спалила завтрак, замочила почерневшую утварь и отправилась праздновать чужое счастье. А у меня впереди долгий день, пустой холодильник и поиск полезных способов убить время.
Простейший рецепт лакомства, как в детстве, — насыпать сахар в чайную ложку, расплавить над газовой конфоркой и подождать, пока он затвердеет. Все утро потом можно рассасывать леденец с терпким привкусом.
Прихваткой держу ложку за самый край, любуюсь, как карамель пузырится и темнеет. На секунду отвлекаюсь: нажимаю кнопку на подержанном ноутбуке, жду, пока заскрипит кулер и мигнет экран. Возвращаю взгляд к плите слишком поздно — сахар уже пригорает, становится черным и горьким. Дую на застывающий комок, а сама таращусь в монитор с мольбами, чтобы доисторический агрегат соизволил прогрузить страницы. И вот оно — чудо: во входящих одно-единственное сообщение.
Август «Сахарок» Голицын:
Ты была права про сюрприз в рожке!