— Уже даже не екает? — подначиваю я.
— А ты что, хочешь из меня монолог антагониста вытянуть? — Его губы растягиваются в гримасе, отдаленно напоминающей улыбку. Он смотрит поверх моей головы, изучает ангела у меня за спиной. — Ну и где твоя скрытая камера? Куда вещать?
— Не переживайте за ракурс. — Мой голос холодный и ровный. Я словно диктор, дающий объявление. — Композиция будет безупречной.
Молчание. Оно длится ровно три удара моего сердца.
— Все-то у тебя схвачено, — наконец произносит он со снисходительной ноткой уважения. — Вот с первой встречи ты мне запала. В который раз жаль тебя убивать…
— А родного брата было не жалко? — блефую я, не знаю, чем кончится этот маневр. — А Анфису?
— Я их не убивал! — рявкает он, и мне кажется, что не от злости, а от ущемления достоинства.
Я чувствую — не вижу, а именно чувствую, — как внутри у него прорывается плотина. Исповедь готовится излиться наружу.
— Все у Анфисы было! — Его голос глохнет, становится натужным. — По тем временам то, как она жила, не могли себе позволить даже отпрыски министров.
— В подвале-то? — неподдельно изумляюсь, лицо искривляется гримасой.
Он молчит пару секунд, переваривает насмешку. Решает: броситься на меня прямо сейчас или расквитаться чуть позже.
— Я не мог ее выпустить. Она была сама не своя после трагедии с… — Он заминается, не может произнести слово. — Димой. Ей нужно было время, чтобы справиться с травмой, с утратой. Чтобы принять, что ее мир — это теперь только я.
— Трагедия? — стараюсь придать голосу участия, выгибаю брови. Денису сложно говорить о брате, похоже, родственные узы что-то да значат для него.
— Так я ж шугануть хотел плута мелкого, — выдавливает он. — Приехал за ними, смотрю, а Дима прет на Анфиску, руки свои шаловливые распускает. Она отпирается, вежливо, как всегда. Мол, отстань, а глаза у нее круглые, разволновалась девчонка. Этот все тычет мордой своей луковой ей в шею.
Голицын делает резкий вдох, будто снова оказывается там, на карьере.
— Я припустил к ним, рука сама поднялась. Схватил повесу, тряхнул разок другой да и замахнулся пошире, проучил затрещиной. А Дима возьми да и отшатнись к самому краю. Никогда ноги его не держат, и как только в армии выжил? Кубарем рухнул вниз.
Денис замолкает, смотрит в темноту, вытирает ладонью рот.
— Мы ринулись к воде. Пока спускались по склону, пока плыли… Он уже не дышал. Выволокли на берег: вентиляцию легких мы делали пока не стемнело, но его глаза уже стали стеклянными. Так и сидели на мокрых камнях, а на руках — труп братишки. Трагедия. Несчастный случай, и все тут. Больше нечего сказать.
Он делится версией тихо, и хоть слова звучат как зазубренный монолог, сквозь беспристрастный голос просачивается весь ужас того вечера: ледяная вода и тяжесть безжизненного тела молодого братишки.
— Не хотелось срок мотать. Ни за что бы ведь посадили! Я Анфисе говорю — иди в машину, ты ничего не видела, я со всем разберусь. А она в слезы, в истерику, все припадала к груди его, умоляла в больницу ехать, твердила, что еще можно помочь. Но я видел ситуацию четко: тело начало терять температуру. Потихоньку я начал ее оттаскивать: она озябшая, мокрая. Ее рассудок, казалось, помутился: она била меня всем, что попадало под руку — булыжником, палкой, изодрала мне кожу в кровь. Сама о камни изранилась — вся одежда в красных подтеках была. Скрутил ее кое-как, закутал в телогрейку и запер в машине. А тело меньшого брата… Всегда он любил этот карьер — уединение, простор, крик чаек над головой. Место, где ему было спокойно. Техническую систему коллектора как раз запустили: ожил подводный лабиринт. Уж там его никто не потревожит.
Вез Анфису проселочной дорогой, ломал голову, как успокоить да обогреть. А она вся обезумела: кричала, билась, пыталась выпрыгнуть на ходу. Внезапно она выудила гаечный ключ и с такой силой саданула в затылок, что меня оглушило. Пока я отходил, она сорвала блокировку с двери и пулей вылетела из машины. Понеслась босиком по просеке. Ну, думаю, все — теперь свидетели, суд, срок, а ведь жизнь у нас еще могла сложиться. И тут удача: встречная машина взяла да и пронеслась мимо. Я поймал Анфису, связал осторожно и уложил в багажник.
Жилье для нее я обустраивал кропотливо — это был не подвал, как ты смела выразиться, это был элитный бункер. Нам обоим было нужно, чтобы все улеглось.
— За пять лет не стало понятно, что она не оправится? — склоняю я голову.
— Да ведь все у нее было, все, — прокручивает он заезженную пластинку. — Вон, сопляка завели. Радовалась как дура, и я, болван, вместе с ней… Думал заживем… Понабрал частных врачей, подготовили родильную. Да перевезти ее не успел — мелкий уродец полез раньше срока. Меня задержала сделка, а когда примчался, она уже вся истекла кровью.
Мать на тот свет отошла, а щенок так и жался к остывшей груди. «Август, Август» — каждый день одна песня. Передо мной бы так благоговела! Ненавижу! Никчемный выродок погубил мою единственную отраду. Дрессировал я отребье разумно: при каждой возможности он мотал на ус урок — кровью платил за смерть Анфисы. Думал, хоть смена достойная мне подрастет, да уж куда там. Никудышный вышел помет.
Во мне плещется столько желчи, что я вот-вот захлебнусь.
— Самое жалкое зрелище — безумец, который считает себя разумным, не так ли, Денис? — цежу сквозь зубы.
— Для тебя — Денис Юрьевич Голицын. — Он уже в ярости. Мои слова попадают четко в цель, вместо воздуха он пышет гневом.
— Вы не достойны носить ни эту фамилию, ни доброе отчество.
— Отец мой — бесхребетник! Сколотил эту уродливую стеллу и отдал честь ненаглядной невестке! Скупец проклятый! Это не обелиск, а глыба дерьма! — Денис стремительно сокращает дистанцию и ревет подобно разъяренному зверю. Он несется на памятник, а на этом пути нахожусь я.
Меня закручивает в водоворот ярости. Денис крушит конструкцию на составляющие, отрывает куски арматуры, подбирает годный инструмент для моих пыток. Во все стороны летят огрызки железа и ржавые завитки — имитация перьев на стальных крыльях.
Август давно покинул укрытие и уже несется мне на подмогу. Дашка же, хоть и подходит ближе, не прекращает съемку. Призывает на помощь сельчан: в прямом эфире она транслирует бесславное падение Безымянной стражницы.
И это работает. Сначала зажигаются пара окон в доме напротив, затем просыпаются бараки и начинаются шевеления в частных дворах. Цепная реакция разрастается: скрипят входные двери, заводятся моторы, на улицу высыпают люди — то отдельными кучками, то целой толпой: очень быстро они сливаются в единую массу.
Беспощадное кольцо сжимается все плотнее. Я не успеваю осознать, в какой миг Денис достигает крайней стадии своего безумия. Он принимает решение использовать меня вместо шарового тарана и превращает в снаряд. Мозг обрабатывает происходящее с отставанием в долю секунды. Земля уходит из-под ног, я не успеваю сгруппироваться и лечу головой прямо на торчащие штыри. Физика неумолима, но Август уже совсем рядом.
Последнее что я вижу, прежде чем мы вместе врезаемся в каркас — то как его руки смыкаются вокруг моей талии. Я чувсттвую как напрягаются его мышцы, когда он заключает меня в крепкие объятия и разворачивает так, чтобы подставить под удар свой корпус. В последний миг вместо железобетона моя голова вжимается в его грудь. Всю ярость столкновения Август принимает на себя.
Нас накрывает лавиной обломков. Оторванные трубы, острые клинки, проржавевшие листы — все это с грохотом обрушивается сверху, погребая нас под собой. Август закрывает мою голову, я слышу, как воздух вырывается из его легких, но это не стоны. Это звук сброшенных оков.
Август помогает мне высвободиться, в мгновение ока выталкивает прочь с поля боя, поднимается и обрушивает на Дениса заслуженную кару. В его сокрушительном натиске отсутствует наследственная жестокость. Это сила правосудия.
И именно в этот момент Дениса «выручают» поселковые бугаи. Они врываются в эпицентр тайфуном, сметающим все на пути. Несколько человек бережно оттаскивают Августа за плечи со словами: «Не тебе марать руки, сынок». Поначалу их вмешательство выглядит как спасение. Но я не вижу сострадания ни в одной из сотен пар почерневших от жажды возмездия глаз. Есть только холодное решение: отправить падаль на корм рыбам.