Последнее слово я уронил как бы отдельно, хотя и без особых пауз. Татищев буквально задохнулся.
— Да вы…
— По какому праву частное лицо без предписания явилось к государственному ревизору и вынесло заключение о его служебной непригодности? — процедил я.
Я видел, как у Татищева дрогнули пальцы.
— Вас будут спрашивать уже не как врача, — добавил я. — Вас будут спрашивать как участника дела. И тогда эта бумага станет началом всего. С неё начнут тянуть — сначала вас, потом аптеку, потом ведомости, потом подписи в накладных.
Татищев смотрел на меня так, словно впервые осознал масштаб того, во что влез. И в этот самый миг за дверью раздались резкие шаги.
— Идут, стало быть, ваши дружки, — сказал я.
Доктор дёрнулся.
Дверь распахнулась с силой, ломая засов, и в комнату почти бегом влетели городничий и двое городовых.
— По распоряжению уездного начальства и на основании врачебного уведомления, — громогласно объявил городничий, — господин ревизор признан утратившим ясность рассудка и подлежит немедленному препровождению под надзор!
Алексей Михайлович хотел вскочить, но сделал над собой усилие и вжался в подушки. Это видел только я.
Слова городничего прозвучали как удар. Я увидел, как у доктора дрогнула челюсть. Губы его разомкнулись, но он не произнёс ни слова. Он смотрел то на меня, то на бумагу, и в этом взгляде уже не было ни расчёта, ни достоинства — только голое, беспомощное понимание, что теперь уж поздно.
Татищев метнулся ко мне с такой скоростью, что я даже не успел отреагировать: пальцы его вцепились в лист, вырвали его из руки. Прежде чем кто-либо успел понять происходящее, он уже скомкал плотную бумагу и с безумной, отчаянной решимостью запихнул её себе в рот.
Городничий остолбенел. Городовые замерли. Татищев, с трудом сомкнув губы, жевал, судорожно, почти давясь, глядя на меня широко раскрытыми глазами, в которых не осталось ни чести врача, ни сословной гордости чиновника — всё затмил животный страх.
Доктор так и стоял посреди комнаты, бледный, с судорожно ходившим кадыком. Глаза его метались между городничим и мной.
Во всём этом считывался один-единственный, но такой важный для терпящего катастрофу вопрос: что теперь делать?
Глава 12
Один из городовых уже начал было делать шаг вперёд, но городничий поднял ладонь, и эта крошечная заминка остановила движение. Ещё один шаг — и всё могло бы пойти совсем иначе, я это понимал слишком хорошо, чтобы недооценивать.
Шустров замер на пороге. Городовые переминались с ноги на ногу, то и дело косясь в сторону своего сурового начальника. Один держал руку у ремня, второй — у шапки, ожидая команды, и оба никак не могли дождаться.
Ещё минуту назад у городничего было основание, причём вполне осязаемое. Однако это основание на его же глазах доктор Татищев попросту уничтожил. Да, сожрал, не оставив даже жалкого клочка, за который можно было бы зацепиться. Основание исчезло буквально, и вместе с ним исчезла уверенность, на которой держался весь этот внезапный визит с суровыми лицами.
Было и сплыло.
И теперь вся ситуация попахивала не безграничной властью, а провалом. И что опаснее, на глазах свидетелей, потому что видели это все.
Я прекрасно понимал, что мог бы сейчас взять да и сказать безразличным тоном, что при городничем только что было уничтожено письменное заключение, составленное без надлежащего предписания. А еще с явными признаками служебного подлога и превышения полномочий. Формулировка была бы безупречной, почти канцелярской, и она легла бы ему под ноги, как доска через трясину.
Но я этого не сделал. Каждое лишнее слово сейчас возвращало бы Шустрову почву под ногами. Мне же нужно было ровно обратное — чтобы под этими ногами осталась пустота.
Иннокентий Карпович же теперь так и замер, лихорадочно ища оправдание происходящему, перебирая в голове возможные объяснения. И я не собирался вручать ему готовую формулировку, за которую можно было бы ухватиться.
Доктора можно было взять и позже, в другой день, с другим рапортом и другими подписями. Сейчас для меня было куда важнее увидеть, кто же именно «автор» происходящего? Кто стоит за Шустровым и Татищевым? Чья это была попытка давления?
Я ведь прекрасно понял, что арест Татищева в этот момент лишь позволил бы поставить на доску другую фигурку, заменить одну пешку на другую. Сама игра продолжилась бы, пусть на новых условиях и с новым «дохтуром».
Ну а мне нужна была не замена фигуры. Мне нужна была трещина в самой доске. Желательно такая, чтобы городничий начал бояться любого приказа, который отдаст при ревизоре. Чтобы каждый следующий шаг делал с оглядкой, чтобы холодок бежал у него по спине, когда он только решит снова сжульничать.
Я молчал ровно столько, сколько нужно, чтобы неловкость сполна прочувствовал каждый из них. В тишине скрипнула половицa — это кто-то из городовых неловко переступил сапогом. Я дал этой заминке разрастись и лечь на всех тяжёлым, липким слоем.
И только потом заговорил.
— Господин городничий, — сказал я, наконец, спокойно, даже подчеркнуто вежливо, — я, признаться, не совсем понял, что именно вы сейчас изволили говорить.
Я сделал небольшую паузу, будто подбирая слова, хотя каждое из них было мною уже взвешено.
— Изволите же повторить приказ — при свидетелях, — добавил я с канцелярским холодком.
Шустров идиотом не был. Он прекрасно понимал, что основание для этого приказа только что исчезло самым нелепым и унизительным образом.
Почему же доктор взял да сожрал такую важную бумагу, городничий не имел ни малейшего понятия. Можно сказать, что он, ворвавшись сюда и снеся дверь так, что аж щепки полетели, сам стоял теперь на одной ноге и не знал, куда же ступнуть.
Ведь это уже было не исполнение службы, а вторжение на чужую территорию, совершённое на глазах у свидетелей.
Городничий, выпучив глаза, смотрел на доктора. Тому тоже отступать было некуда, и он продолжал дожёвывать бумагу — глотал, давился, кашлял, но упрямо доводил начатое до конца, словно пытался изничтожить саму причину происходящего. Каждый его судорожный глоток незримо превращал Шустрова в соучастника.
И так они смотрели друг на дружку, один вытаращенными глазами, другой сквозь нелепые слёзы от кашля и спешки.
Потом взгляд Шустрова изменился, до него, наконец, дошло, что доктор сейчас спасает только себя. Он молчал, и это молчание становилось всё более тяжёлым.
Я же, видя, что ответа мне не будет, с тем же невозмутимым видом подошел к входной двери. Положил ладонь на